Дрянь королевского двора

      Генрих смотрел, как его друг спускается по балюстраде, цепляясь за плющ и ругаясь на чём свет стоит, – и чувствовал себя странно. Будто он леди, к которой влез чересчур нетерпеливый поклонник, и теперь она провожает его, стоя у окна. Белый платочек – в виде разорванной рубахи Йена – болтался у него в руке, в то время как сам друг портил уже другую одежду: добротную шерсть, тонкую, выкрашенную в благородный зелёный цвет.       Йен снова сбегал. Но на этот раз – не от Генриха, а пытаясь подгадать момент, когда его отец вновь уедет на войну, и не застанет возвращения блудного сына. Встречаться с герцогом Йен категорически не хотел – не столько боясь его гнева, сколько не видя в этой встрече смысла. Для приличия отец, конечно, отсчитает сына, но он уже давно махнул на Йена рукой и, казалось, только и ждал, когда тот сгинет в одной из своих бесконечных авантюр.       Генриху не хотелось его отпускать. Пусть отсиделся бы в его покоях – здесь никто не тронет. Но разве удержишь упрямца, уже решившего, где ему будет лучше?       Однако две вещи его радовали: теперь он знал, где прячется Йен, и мог прийти туда сам. А ещё они так и не поговорили. Прикинулись, будто всё по-старому, едва натянув обратно одежду, спокойно глядя друг другу в глаза. Они – друзья, которые приятно проводили вместе время и продолжат проводить точно также.       Генрих думал, будет чувствовать неловкость, стыд, угрызения совести – всё то, что обычно следует за подобными ночами, потому что ловить на себе настороженные взгляды Йена значило именно это. Но их старые привычки, к его удивлению, быстро вернулись в привычное русло.       – Я видел магию! – воодушевлённо рассказывал Йен, усевшись на том же подоконнике, но теперь это не выглядело опасно. – Маг прямо на улице Северной столицы. Представляешь?       – Если бы он был на улицах, то его голова уже давно болталась бы отдельно от тела, – резонно заметил Генрих, украдкой поглядывая на друга и не придавая его словам большого значения. Магия его не интересовала. Где Йена носило целый месяц, что он умудрился столкнуться с магом – вот вопрос, который волновал его куда сильнее.       – Не совсем на улицах, – легко признался Йен, заискивающе улыбнувшись. – Ты можешь прийти туда, – после долгой паузы вновь заговорил он, видимо, решив, что принцу там ничего не угрожает. – Это недалеко от квартала ремесленников. Там есть один человек, близко знакомый с торговцами. А те уже – с магами.       Длинная цепочка рукопожатий и никакой конкретики. Йен склонил голову набок, ожидая ответа. Генрих вздохнул:       – Нет, я не приду.       – Как знаешь, – Йен ничуть не обиделся, только глянул на светлеющее небо за своей спиной. – Удачи тебе в разговоре с моей дорогой тётушкой.       Он подмигнул и полез вниз, оставив друга одного в этом огромном дворце, где не было места, в котором можно было бы спрятаться.       Иногда быть любимым сыном – то ещё испытание.       Марго явилась не одна. С ней был один из братьев Йена – второй по старшинству и самый неприятный из всей их породы.       Гаррет.       Он окинул взглядом покои принца, задержался на окне, а затем уставился на самого Генриха. Такие же голубые глаза, как у Йена, смотрели холодно, оценивающе, и вызывали одно желание: отвернуться и больше никогда не сталкиваться с их обладателем.       Выправке Гаррета могли бы позавидовать лучшие боевые кони. Стоять так непринуждённо и одновременно прямо, с этим спокойным превосходством во взгляде – впечатляло. И немудрено. Гаррет считался лучшим фехтовальщиком из всех ныне живущих. На турнирах против него выходили только чтобы попытать удачи – ни на что особо не рассчитывая, заранее зная исход поединка.       Генрих пару раз выигрывал у него. Победа не была блистательной, не оканчивалась разгромом противника, а скорее доставалась по чистой случайности или благодаря упрямству – но хватило и этого. В глазах Гаррета он перестал быть совсем уж потерянным для общества человеком. Тот даже пару раз пытался его «одернуть» – приглашал в компанию «настоящих лордов», и Генриху приходилось соглашаться: ехать с ними на охоту, посещать очередной светский приём. Танцы, музыка, наряды, огромные залы, залитые светом тысяч свечей, – всё это резко контрастировало с бегом по узким улочкам, тишиной заброшенных домов, грязной рваной одеждой и тесными подворотнями, в которых Йен находил своё место.       Пожалуй, Гаррет был не так уж плох – для лорда его положения. Излишне гордый, в меру педант и совсем не трусливый. Будь он не братом Йена, а каким-нибудь «одним из» бесконечной череды дальних родственников, с ним можно было бы иметь весьма тёплые отношения. Но Гаррет был неприятен именно тем, что не считал Йена полноценным братом, бросая тем самым тень и на свою мать. И не просто не считал – открыто высказывал мнение, что того можно было бы и титула лишить, и земли отобрать. Всё равно эти владения младшему не нужны.       В этом мнении Гаррет был не одинок. Но подобное заявление, прозвучавшее из уст родного брата, весило куда больше, чем слова какого-нибудь завистника со стороны.       Гаррет хотел избавить семью от позора. И это была не фигура речи – этот человек действительно не раз нанимал убийц, которые рыскали по дворцу в поисках Йена. Вот только их самих позже находили – то в прибое, то в лесу неподалёку. Йен в долгу не оставался.       Но они оба всё ещё живы.       И, что самое удивительное, друг друга они даже не ненавидели. Гаррет брата просто презирал – как попрошайку на базаре. А Йен находил его недалёким.       Не будь они братьями, даже не посмотрели бы в сторону друг друга.       Генрих думал об этом постоянно, глядя на них двоих. Иногда ему казалось, что они наконец смирились с тем, что они – братья. Спокойно сидят за одним столом, обсуждают будничные темы, шутят… Даже могут вместе заняться каким-нибудь делом и провести время весьма неплохо – по меркам обычных людей.       Но эти двое, как показало время, никогда не забывали о том, кто из них кто.       – Йен уже давно забыл, что значат титул, честь и совесть, – начал Гаррет, даже не соизволив поздороваться. – Искать его – бесполезное дело, но так уж вышло, что я вынужден. Поэтому давай не будем создавать друг другу проблем, раз уж нас обоих поставили в такое неудобное положение.       Закончив, он обернулся на тётку, стоявшую за его плечом, – будто в упрёк ей. Марго была бы не Марго, если бы на подобное ничего не ответила.       – У тебя много дел, дорогой? – осведомилась она, картинно вскинув брови.       Гаррет на укол не ответил, но было видно: его настроение падало с каждой секундой, проведённой в их компании. Он предпочёл бы отправиться с отцом и старшим братом на войну, а не сидеть во дворце и перебирать бумажки. Да ещё и получать за младшего, вечно пропадающего неизвестно где. Именно Гаррет тогда выломал Генриху руку – и Генрих этого не забыл.       – Когда я спрашивал у тебя то же самое три недели назад, ты отмахнулся, сказав, что бродячей собаке дом не нужен, – ответил принц, почти дословно процитировав то, что сказали ему тогда.       – Но так уж вышло, что дом у неё есть, – невозмутимо отозвался Гаррет. – А если собака сбегает, её сажают на цепь.       Он начал прохаживаться по покоям принца, как бы невзначай подмечая мелочи: неубранную постель, сбитое покрывало, камзол, брошенный на спинку стула, неровно лежащий ковер. Поддел пальцем покрывало, криво усмехнулся, провёл ладонью по губам, словно обдумывая что-то, и побрёл к уже облюбованному ранее окну.       Взглянув вниз, Гаррет перевёл на Генриха спокойный взгляд, который говорил без слов – он знает, что Йен был здесь. И будет лучше, если Генрих сознается.       – Я не знаю, где он, – повторил Генрих упрямо, глядя прямо в эти холодные голубые глаза.       Гаррет кивнул – с таким видом, будто действительно поверил. А потом развернулся и направился к выходу, не сказав больше ни слова.       – И всё? – окликнула его Марго.       – Он же сказал, что не знает, – с тем же ледяным спокойствием парировал Гаррет и вышел, не обратив внимания на недовольный перестук длинных ногтей тётки по дубовой двери.       Только когда шаги затихли в коридоре, Марго повернулась к Генриху.       – Ты не знаешь, что творишь, – зачем-то сказала она. Потом тоже развернулась и вышла, громко хлопнув дверью.       Проблема была в том, что он знал, что творит. Знал – и всё равно делал. Потому что снова стать восьмилетним ребёнком, послушным и ласковым, как любила повторять его мать, он уже не мог.       Сбежав из дворца, Генрих отправился туда, куда обещал себе не ходить.       – Не ждал тебя здесь, – Йен даже не попытался скрыть улыбку. Он посторонился, пропуская друга внутрь одного из деревянных домов в порту.       Генрих насупился, услышав откровенную издевку, а Йен хлопнул его по плечу, как будто извинялся за чужую предсказуемость.       Внутри дом оказался пустым и сырым. Двери плохо закрывались, половицы скрипели от каждого шага. Мебели почти не было, свечей тоже – только полумрак и стойкое ощущение, что они здесь совсем одни, несмотря на шум, доносившийся снаружи.       – Не думал, что ты забьёшься в настолько глубокую дыру, – признался Генрих, окидывая взглядом унылую картину.       – Каковы обстоятельства – таковы и дыры, – пожал плечами Йен.       – Йен, – Генрих начал осторожно, стараясь не походить на тех, кто читал его другу нотации. – Тебе бы вернуться, раз… мы… если…       Слова давались с трудом, он никак не мог подобрать нужные. Йен терпеливо наблюдал за этими потугами – давая другу возможность опозориться до конца и наконец закончить фразу.       – У тебя здесь ужасно пахнет! – выдал Генрих, демонстративно принюхиваясь. – Ты же знаешь: зловоние плохо влияет на самочувствие. И потом вся еда на вкус как тухлятина. Терпеть не могу рыбу, она даже свежая отдаёт неприятным запахом, а уж когда протухнет…       Йен подошёл вплотную. Скользнул по принцу задумчивым взглядом, явно не оценив эту жалкую попытку сменить тему. Генрих закрыл рот, чтобы не сделать хуже.       – Мой дорогой друг, – Йен подчеркнул последнее слово. В его низком голосе сквозило предупреждение: не лезь туда, где тебе не место. – Я не могу вернуться сейчас. Причины объяснять слишком долго и скучно. Если ты неожиданно проникся сочувствием или, упаси боги, симпатией к моей тётушке и её инициативе вернуть меня в лоно семьи – я тебя разочарую. Много раз, Генри. А мне бы не хотелось тебя разочаровывать.       Вот так, парой слов, Генриха щёлкнули по чересчур длинному носу: напомнили, что берут с собой только на развлечения. А потом притянули к себе и поцеловали – окончательно выбивая почву из-под ног этой своей непредсказуемостью.       – Если хочешь что-то сделать – не жди меня, Генри, – шепнули на ухо, выводя из оцепенения. – Хочешь поговорить – найди собеседника. Хочешь секса – найди любовницу. Хочешь кого-то любить… заведи щенка. Я слышал, в лес завезли кабанов для охоты. Их нужно отстреливать, иначе расплодятся так, что станут не забавой, а проблемой. Так что стране очень нужны охотники и их собаки.       Последние слова он выплюнул с отвращением. Его часто сравнивали с собакой – беспородной, брехливой и дикой. Генрих и сам не был исключением: в мыслях он сравнивал друга с лисой, но кому какое дело до чужих внутренних метафор? Люди видели в нем зверя, потому что они и вправду были похожи. Только зверю не приходило в голову сдерживаться, а человек был вынужден, хоть и получалось не всегда... Оттого Генриха кольнуло чувство вины за причастность к этим людям – даже зная, что сам он никогда не называл Йена псом.       – Не злись, – Генрих отступил на шаг. Находиться так близко к Йену сейчас было невыносимо. Он чувствовал себя отвратительным человеком: друг злился, а он думал не об этом, а о том, как его только что поцеловали.       – Будет ещё что-то? – Йен смотрел холодно и устало. Он явно жалел, что поддался на уговоры и раскрыл свое убежище. – Или ты только за этим пришёл?       – Нет, – соврал Генрих. Помолчал, добавил: – Ты обещал показать мага.       – Мага, – Йен повторил слово медленно, с недоверием, будто проверял, не ослышался ли. – Может быть, потом. Сейчас я не знаю, где он.       Он тоже врал. Даже не пытался этого скрывать. Повисло неловкое молчание, в котором оба чувствовали себя чужими на одной тесной территории.       – Напьёмся? – неожиданно бодро предложил Йен.       – Давай, – согласился Генрих, пытаясь подавить в себе все растущее беспокойство.       Ох и не нравилось ему, что утром от него так быстро отстали. В этом чувствовалась фальш. И настроение самого Йена ему тоже не нравилось. Оно прыгало со скоростью спугнутого в степи зайца – невозможно было понять, что творится сейчас в его голове. Йен всегда был непредсказуем, но раньше Генрих хотя бы угадывал направление, в котором эта непредсказуемость движется. Теперь он не мог предугадать ничего.       Раньше Йен не позволял себе многого в отношении Генриха. Их дружба была очерчена границами, пусть и размытыми, но всё же понятными. Вначале пьяный секс, а сейчас – поцелуй, что стал ещё одной вспышкой этого опасного настроения, которое Йен контролировал с трудом. И теперь, глядя на друга, Генрих уже не был уверен, что рад быть здесь, в этом прогнившие доме. Возможно, было бы лучше, если бы Йен не ответил...       Генрих всё ещё был безумно влюблён. Это чувство никуда не делось – оно жило в нём, и вспыхивало от каждого прикосновения. Он хотел поцелуев, хотел близости, хотел удовольствия. Но его не могло не тревожить то, как именно эта близость порой проявлялась. Словно удар по голове в подворотне: резко, без предупреждения, в любое время, в любом месте. Генрих без всяких наставлений понимал, что о них никто не должен знать. И, возможно, он был излишне самонадеян, раз решил, что сможет держать это в секрете.       Они совершили большую ошибку. Но Генрих, в отличие от Йена, ни за что не пожалеет о содеянном. И уж тем более ни за что в этом не признается.       Йен ушел в себя, найдя огромную проблему – отсутствие того, чем можно напиться. Он метался по комнате, открывая один и тот же ящик уже в который раз, будто надеялся, что внутри каким-то чудом материализуется алкоголь.       – Йен, – позвал Генрих.       Йен обернулся. Посмотрел так, словно видел его здесь впервые. Взгляд скользнул по лицу принца, задержался на губах на долю секунды, а потом снова уплыл куда-то в сторону, к пустому столу и бесполезным ящикам.       Генрих подошёл и обхватил ладонями лицо Йена. Кожа под пальцами оказалась горячей, скулы – слишком острыми, а глаза лихорадочно блестели. Вдобавок, его едва заметно трясло. Генрих полюбовался им немного, а потом поцеловал, мягко прильнув к губам, не настаивая и не требуя ответа. Губы Йена были сухими и чуть солоноватыми. Вкусными. Они пьянили лучше крепкого южного портвейна и Генрих чувствовал себя последним пьяницей, готовым отдать за них все золото, что у него было.       – Я понял, мы – друзья, – признался он, не разрывая поцелуй. – Ты можешь спрятаться в моих покоях и уйти тогда, когда захочешь. Я не буду ревновать или лезть с вопросами и советами. Только и ты не относись ко мне как к королевской особе, мне все равно короны никогда не видать.       Йен помолчал, слишком внимательно разглядывая друга. Шальной блеск в его глазах сменился серьезным взглядом взрослого, никому не верящего человека.       – Договорились, – сухо обронил он.