Дрянь королевского двора

      Прибытие Великого Герцога Фалька ввергло и без того бурлящий город в состояние, близкое к хаосу. С ним пришло около пятидесяти тысяч солдат – по меркам войны, что он вёл на Юге, это была лишь малая толика его сил, потому что вся армия герцога, если верить слухам, исчислялась миллионами. Но для столицы, и без того переполненной участниками турнира, торговцами, артистами и зеваками, ещё пятьдесят тысяч вооружённых мужчин означали одно: город захлебывался в людях.       Любая прогулка по нему сделалась испытанием: чтобы пересечь площадь, требовалось пробиваться сквозь плотную массу чужих плеч, а воздух, пропитанный запахом железа, пота и дыма, казался густым и спертым.       Генриха сопровождали к ристалищу сорок обученных воинов, будто он направлялся не на турнирнир, а на поле боя.       Йен ночью не пришёл. Генрих ждал его, но всклокоченная макушка так и не показалась из-за подоконника. Странное дело: он и хотел, чтобы Йен явился, и одновременно боялся этого. Потому что Великий Герцог Фальк не видел в младшем брате ребенка, в отличие от Хартвинга, и не считал нужным «наставлять его на путь истинный».       Солдаты Фалька тоже отличались от людей Хартвинга. Те, кто прибыл с главнокомандующим, чувствовали себя в столице почти как дома: они заполоняли кабаки и бордели, глазели на выступления жонглёров, охотно спускали жалованье на ярмарках и сами ввязывались в турнирные схватки, ища развлечения. Воины же герцога Фалька не разбредались по городу. Они не интересовались ни вином, ни женщинами, ни зрелищами. Они прибыли исключительно как личная охрана своего лорда. Пятьдесят тысяч отборных бойцов, подчинявшихся одному-единственному человеку.       Стражи во дворце насчитывалось триста человек. Во всём городе, вместе с гарнизоном и королевской гвардией, – едва ли пятнадцать тысяч.       Генрих чувствовал себя гостем в своих же покоях, когда под окном проходили люди при мечах и в кольчугах, с горностаем, вышитым на их сюрко.       А затем прибыл и третий брат.       Слишком много гостей для одного вечера.       Корабли вошли в бухту разрушенного порта сделав гавань, ещё недавно казавшуюся просторной, тесной и маленькой. Их было много: от огромных, многопалубных линкоров, которые не смогли подойти к берегу и застыли вдалеке, у самого горизонта, до быстроходных флейтов и фрегатов. Лес мачт заслонил небо. Вымпелы с всё тем же горностаем трепетали на ветру, и казалось, что море принадлежит только им.       – Ваше Высочество, желаю удачи, – сухо обронил третий брат Йена, когда они ранним утром столкнулись лицом к лицу в коридоре.       Генрих остановился.       Они заговорили впервые за очень долгое время, до этого момента предпочитая не замечать друг друга и, тем самым, облегчить себе жизнь. И Генриху было непонятно, что изменилось именно сейчас.       – Спасибо, – так же сухо ответил принц и, коротко кивнув, двинулся дальше, не обязывая гостя вести вежливые разговоры. Он торопился, и ему вовсе не хотелось гадать, что стоит за этой внезапной любезностью.       Но голубые глаза проводили его задумчиво, неторопливо осмотрев с головы до ног. Генрих спиной чувствовал этот взгляд, как будто он снова оказался в порту, в какой-то подворотне, в не во дворце.       – Закажите портрет, Ваше Высочество. Я знаю хорошего живописца, – донёсся из-за спины куда более заинтересованный голос.       Генрих обернулся. Фальк стоял всё там же и продолжал разглядывать его.       – Откажусь, – не меняя тона ответил принц.       – Жаль... Только вашего портрета не хватает в галерее.       Он ещё раз пожелал Генриху удачи и побрел дальше по коридору, избавив наконец принца от своего общества. Неприятный тип.       Третий из братьев Фальк, командовавший флотом семьи, не был знаменит громкими талантами. Высокий, сухой и жилистый, он всегда казался Генриху старше своих лет. На фоне старшего брата‑герцога, чьё имя гремело на всех фронтах, Гаррета, чьё владение клинком завораживало толпу и Йена, успевшего заработать дурную славу, он терялся – и, похоже, нисколько из‑за этого не переживал.       Его можно было назвать ленивым. Он не изнурял себя ни тренировками, ни изощрёнными политическими играми, ни тяготами войны. В каких-то вопросах он уступал даже Йену – по крайней мере, когда младший брат просил о чём‑то разумном и никому не вредящем, ему не отказывали.       До недавнего времени третий Фальк редко покидал сушу, хотя и носил звание командующего флотом. Он предпочитал отсиживаться в родовом поместье или при дворе, охотно посещал балы, пиры и турниры. И всё же «дрянью», в отличие от Йена, его никто не называл. Отчасти потому, что он не привлекал к себе внимания и был на редкость молчалив. А отчасти – потому, что флотом он, как ни странно, действительно управлял.       Он и сам нередко устраивал балы. Его личное имение напоминало дворец: комнаты были уставлены мраморными скульптурами, полы устланы толстыми коврами, а с высоких потолков свисали хрустальные люстры. Его не интересовали разногласия братьев, их амбиции и идеалы. Его интересовали деньги. И то, как их можно заработать.       Пожалуй, он был опаснее самого́ герцога. Его корабли, вооруженные сотнями пушек, не требовали такого количества людей, каким владел герцог. Ему было достаточно несколько сот тысяч человек, чтобы составлять брату конкуренцию.       Его корабли всегда находились в образцовом состоянии, снабжение не задерживалось, а капитаны получали такое щедрое жалованье, что даже не помышляли о бунте. Сам он редко ступал на палубу, но это не мешало ему держать всё в кулаке. Война его волновала только как бездонная яма, в которую летят его вложения, стоит его брату понадобиться флот. И, все же, семью он всегда ставил во главу угла, а потому ни разу не отказал ни отцу, ни брату.       Адмирал Хакон Фальк.       В последний раз Генрих видел его на площади, за спиной Гаррета и Йена. Дела семьи, как без конца повторял король.       Всё же хорошо, что Йен не рискнул лишний раз злить братьев и сбегать по ночам.       – Генрих, мне думается, тебе не стоит сегодня выходить на ристалище, – осторожно заметил невысокий пухлый юноша, которого всучили принцу в оруженосцы едва ли не в самый канун турнира.       Сам турнир уже начинался и Генрих, полностью облаченный в доспех, наблюдал за этим из своего шатра, стоявшего довольно близко к разворачивающимуся действу.       – Предлагаешь перечеркнуть мои усилия за целый год? – не оборачиваясь бросил он.       – Твои усилия никуда не денутся, – ещё тише, точно извиняясь за собственное существование, пробормотал оруженосец. – Ты по-прежнему останешься одним из лучших мечников Севера.       Генрих презрительно хмыкнул:       – Одним из лучших! Тебе не понять, Бульон. Кто узнает, что я – один из лучших, если я буду безвылазно сидеть во дворце? Что толку от тех, кто боится показаться на люди?       Бульон замялся, боязливо покосившись в сторону заполненных до отказа трибун. Он сам был как раз из тех, кто предпочитал вовсе не высовываться – невысокий, рыхлый, с вечно влажными ладонями и привычкой сутулиться, будто он старался занимать как можно меньше места в пространстве. Когда-то Генрих честно пытался обучить его хоть азам воинского дела – негоже наследному принцу держать при себе оруженосца, который не способен даже правильно застегнуть перевязь. Но очень скоро стало ясно, что затея эта безнадёжна. Бульон был грузен, неповоротлив и, кажется, самой природой создан не для меча. Стоило погонять его немного по плацу, как он начинал задыхаться так, будто они без передышки отмахали целый день. В конце концов оба признали поражение: Генрих перестал мучить оруженосца, тот – делать вид, что учится. А отцу Бульона, графу, они исправно лгали, что у мальчика определённо есть успехи, и занимались каждый своим делом.       С Бульоном Генриху было скучно. Разговор с ним никогда не клеился, любое слово приходилось вытягивать едва ли не клещами, а авантюрой он считал даже кражу кувшина вина с кухни. Что уж говорить о порте, борделях и тёмных каморках магов. И, тем более, о том, чтобы проводить время наедине, когда кажется, что любой другой, кроме них двоих, здесь лишний.       И всё же за долгие месяцы вынужденной близости они как-то притёрлись друг к другу. Генрих даже перестал подтрунивать над неказистым оруженосцем – над его полнотой, над его робостью, над тем, как смешно он краснеет, когда к нему обращаются слишком громко. И Бульон, со своей стороны, отвечал принцу тихой преданностью, которую, впрочем, тщательно прятал за бесконечными извинениями.       – Генрих… – снова заговорил он своим неизменно негромким и осторожным голосом. – Вся семья Фальк нынче собралась в столице. Отец говорит, приехали они вовсе не на турнир, а потому что война опять затухает – и всё из-за равнодушия короны. Герцог Хартвинг должен снова привести свои войска на Юг, а не отсиживаться на Севере, как в тот раз, когда Йена… –он умолк, не договорив, и его влажные глазки на удивление быстро нашли Йена в толпе, среди тех, кто окружал Гаррета Фалька. – Или, если старик Хартвинг так хочет отдохнуть, то быть может, пора уже предоставить ему эту возможность? И назначить нового герцога... – совсем тихо добавил Бульон, а толпа, завидевшая королевскую семью, идущую к трибунам, заглушила его последние слова своим ревом.       Фальки заняли места по обе руки от короля, и Генрих, глядя на них, в очередной раз поразился тому, насколько по-разному могут выглядеть родные братья.       Один – в доспехах, как и участники турнира, со свежей царапиной на щеке, которая по краям как будто обгорела. Его рука привычно покоилась на эфесе меча вместо подлокотника. Второй – в красном кафтане, подбитом дорогим белым мехом горностая и расшитом золотом так плотно, что непонятно было: ткань все же красная или жёлтая. Он сидел расслабленно, закинув ногу на ногу, и длинные пальцы его рассеянно перебирали край белой опушки.       Король между ними выглядел ещё более старым. Корона, венчавшая его голову, не добавляла ему величия. Эдгар улыбался, кивал, время от времени обменивался короткими фразами с обоими Фальками, и всё же все внимание было сосредоточено на них двоих.       Генрих мысленно отругал себя. Он слишком поддался настроению Бульона и теперь смотрит на обычные вещи с опаской, которой они не заслуживают. Фальки – одна из самых влиятельных семей Севера, вторая после королевской, и было бы куда более странно, если бы они явились на турнир в простых камзолах наподобие того, что носил Йен. Сам Генрих тоже сидит во всём этом золоте и драгоценных камнях, и никто не обвиняет его в подготовке переворота. То, что болтает Бульон, – всего лишь слухи, наговоры завистников, а уж отец Бульона точно из их числа. Ему ли не надоело каждый раз унижаться перед Хаконом, который ненамного старше его собственного сына, и просить об очередной милости? Всякий раз выходить от адмирала с кислой миной и потом ещё долго сетовать, что Фальки, мол, возомнили о себе невесть что.       Фальки верны короне.       А причина их нелюбви к самому Генриху была хорошо известна. Эта причина сейчас тоже стояла у края плаца и смотрела на двух своих братьев, сжимая в руках шлем третьего.       Прозвучал рожок – долгий звук разнёсся над притихшей толпой, приглашая на ристалище первую пару участников. Начинались поединки один на один. Уже не те схватки, в которых одновременно выходило по десять-двенадцать человек и внимание зрителя рассеивалось, не успевая уследить за всеми сразу, а настоящие дуэли, где каждое движение было заметно, а каждый удар вызывал вздохи и аплодисменты.       Бульон нервно отёр ладони о штанины, когда в центр вышел Гаррет Фальк. Лорд Фальк больше не играл на публику. Он с точностью исполнил весь церемониал, предписанный поединку: поклонился королю, поклонился сопернику, выпрямился и замер в ожидании сигнала.       Бой начался. Генрих подался вперёд, вглядываясь в каждое движение Фалька, стараясь уловить то, что упускал раньше. С какой стороны он бьёт слабее? Где страдает точность? В какой момент пропускает удар?       – Видишь? На левую ногу припадает, – шепнул Бульон, тоже, как оказалось, пристально следивший за боем.       И правда: Гаррет старался не выводить левую ногу вперёд, уклонялся в основном вправо и, когда противник наседал особенно сильно, на долю секунды терял равновесие, прежде чем перераспределить вес на здоровую сторону. Впрочем, это не помешало ему закончить бой меньше чем за минуту, лишь единожды пропустив скользящий удар по наплечнику. Соперник – рослый, крепкий рыцарь из западных земель – рухнул на песок, а Гаррет, вновь отвесив поклоны, развернулся и зашагал прочь.       Поединки шли долго, и в перерывах между ними выходили артисты. Генрих следил за ними так же внимательно, как разбирал движения будущих противников, – потому что за последний год научился отличать магию от фокусов, и это умение превратило ярмарочные забавы в нечто куда более увлекательное. Толпа восторженно ахала, глядя на приручённого медведя: зверь боролся с гигантом-силачом, и тот, поддавшись, с хохотом валился на песок, а медведь садился рядом и требовал угощения. Метальщик ножей с завязанными глазами без единой ошибки отправлял нож за ножом в крутящийся круг, ни разу не промазав. Но настоящий трепет вызвал огонь, внезапно вспыхнувший на руках одного из фокусников: пламя текло между его пальцами, как жидкое золото, не обжигая кожи, и рассыпа́лось алыми искрами.       – Магия! – восхищённо охнули особо впечатлительные зрители, и по трибунам прокатилась волна нервных смешков и аплодисментов.       Генрих только фыркнул, глядя на шарлатана, который ловко смазывал руки какой-то жидкостью перед каждым трюком. Быть может, он не ошибался, когда считал, что при дворе выступают одни шарлатаны, – по крайней мере, сегодня его догадка получила ещё одно подтверждение.       – Его Высочество, принц Генрих! – голос глашатая разнёсся над ристалищем с особой торжественностью.       Последний бой, который должен был определить победителя турнира, и объявлять следовало именно так. Генрих шагнул вперёд, чувствуя, как тяжелеет тело под ладно подогнанным доспехом, и усилием воли заставил себя не смотреть на трибуны. Всё равно он в шлеме, и зрителям не видно, что он избегает взгляда отца. Ему казалось, что даже сквозь прорезь забрала король каким-то образом чувствует его поражение, и от этой мысли становилось неуютно.       – Лорд Гаррет Фальк, – прозвучало имя второго соперника, и толпа ответила одобрительным гулом.       Гаррет встал напротив, выглядя неправдоподобно расслабленным. Его меч, который он по привычке полировал до блеска, хотя ни одной царапины на нем не было, привычно лежал в его руке, хищно скалясь волнистой сталью.       Прозвучал сигнал.       Они не бросились друг на друга сразу – оба слишком долго шли к этому бою. Генрих и Гаррет медленно двинулись по кругу, прощупывая дистанцию и примеряясь к противнику. Генрих попытался зайти слева, и Гаррет, разгадав его манёвр, улыбнулся уголками губ – но голубые глаза остались ледяными.       – Я впечатлён, – произнёс Фальк негромко, так, чтобы слышал только принц. – Правда, не думал, что ты дойдёшь до конца. Думал, бросишь, как бросал всё остальное, когда оно становилось слишком сложным.       Генрих смолчал. По сравнению с подколками Йена, эти слова были жалкой пародией на оскорбление, и отвечать на них значило унизить себя. Он просто стиснул рукоять меча и ждал.       Гаррет улыбнулся шире, и в следующий миг его клинок запел. Ровные, выверенные удары посыпались один за другим, поставленные так чётко, что невозможно было сказать, где кончается один и начинается второй. Генрих парировал их, стараясь не выдать, что это даётся ему легче, чем он опасался. Он подстроился под ритм противника, выждал ещё несколько мгновений – и сам провёл рубящий удар в плечо, целясь в край наплечника, чтобы срезать ремни. Гаррет ускользнул, меч вспорол воздух в считанных сантиметрах от его доспеха, и принц, не давая ему опомниться, повернул кисть и ударил снизу вверх, задев на этот раз шлем.       Толпа, ждавшая первого звона стали, взорвалась аплодисментами. В этом оглушительном гуле почти невозможно было услышать, как чужой клинок со свистом описал короткую дугу и обрушился на наруч повреждённой правой руки Генриха. Гаррет тоже внимательно наблюдал за противником всё это время – и от него не укрылось, как принц старается лишний раз не напрягать больную кисть.       Запястье взорвалось болью. Генрих ждал, что у его противника тяжёлая рука, ведь они не раз в шутку устраивали соревнования, – но он не ожидал, что она настолько тяжёлая. Пальцы мгновенно свело судорогой, а место удара будто онемело, хотя железный наруч и принял на себя основной удар. Принц едва успел отбить следующий выпад – на этот раз не такой правильный, как все предыдущие, а идущий сбоку и метящий точно в сочленение доспеха. Для кого-то другого такой удар мог бы стать смертельным. Генрих чудом отвёл его, едва не выронив меч.       Пришлось разорвать дистанцию. Ему нужно было вернуть пространство для манёвра и уйти от бесконечных вражеских выпадов. Тишина наступила такая, что он слышал, как шуршит песок под подошвами сапог, словно они с Гарретом были одни на всём ристалище.       Они вновь закружили. Несколько раз Фальк делал вид, что сейчас атакует, но всякий раз это оказывалась лишь провокация, попытка вынудить принца напасть первым. Генрих решил, что лучше самому выбрать момент для нападения, и провёл серию ударов – в ногу, в корпус, в голову, – использовав классическую связку как обманку. Последний, четвёртый удар он сделал, едва не вывихнув плечо, резко обрушив меч на голову противника ещё раз.       Клинок мелко задрожал в его руке, но Гаррет даже не поморщился. Он лишь поправил шлем, выпрямился – и на Генриха обрушился град ударов. Принц понял, что противник перехватил меч в другую руку, только когда тяжёлый удар неожиданно пришёлся по спине, с той стороны, откуда он совсем не ждал.       Гаррет наступал. Генрих не позволял ему сократить дистанцию до той опасной черты, за которой уже не останется места для защиты. Несколько раз ему удалось достать Фалька особенно обидно – оба раза по колену хлёсткими ударами. Несколько раз его самого доставали, и снова страдала правая рука. Он чувствовал, что наруч разболтался: кажется, лопнули ремни, но поправить снаряжение не было ни единой секунды. Очередной выпад сбил остатки защиты с предплечья, и Генрих резко отскочил назад, поняв, что следующий удар готов был обрушится уже на голую кисть.       Поединок не остановили. Зрители, казалось, уже определили победителя заранее и теперь громкими криками подбадривали Гаррета, чувствуя, что развязка близка. Генрих нервно перехватил меч, стараясь не думать о том, что лишился наруча, а рука то и дело простреливается болью.       Гаррет целился в эту руку, нанося рубящие удары такой силы, что в какой-то момент уворачиваться от них стало легче, чем парировать. Генрих уходил в сторону, пропускал клинок в считанных дюймах от незащищённой кисти и с каждым выпадом противника понимал: ещё один такой удар – и бой будет окончен, а он больше никогда не сможет взять в руки меч.       Ему стало страшно. Генрих никогда раньше не участвовал в настоящем бою. Учителя остерегались наносить сильные удары даже тренировочным мечом, и тот перелом, что он заработал в ходе подготовки к турниру, был едва ли не единственной серьёзной травмой за всю его жизнь. Сейчас же ему вполне серьёзно могли отрубить руку – или пробить голову.       Но поединок никто не останавливал, а Гаррет продолжал бить и бить.       Они кружили по плацу, и воздух между ними гудел от звона стали. В какой-то момент Генрих понял, что вымотался окончательно. Доспех, ещё утром казавшийся второй кожей, теперь был тяжелее свинца. Меч с каждым новым выпадом норовил вывернуть кисть. Пот заливал глаза, щипал их, мешал видеть.       Страх рос. Он множился от мастерства противника, от его кривой ухмылки и презрения в холодных голубых глазах, от абсолютного безразличия людей на трибунах.       И тогда Фальк сбил шлем с его головы.       Лезвие полоснуло по завязке на шее, едва задев кожу, и принц почувствовал, как по горлу разлилось что-то горячее – скорее всего, лишь царапина, но в тот миг ему показалось, что его убили. Шлем упал к ногам, и мир, ещё недавно суженный до узкой прорези забрала, внезапно расширился, стал оглушительно ярким и громким. Генрих увидел небо, трибуны, тысячи лиц – и тут же увернулся от колющего удара, направленного прямо в лицо. Он попытался разорвать дистанцию, получить хоть мгновение, чтобы крикнуть, что он сдаётся, – но ему не дали. Гаррет наступал, не оставляя паузы, не позволяя набрать воздуха в лёгкие.       Принц не мог даже крикнуть. Всё съедал бой.       Голова онемела – так же, как немела рука после того сильного удара. Но по голове его никто не бил. Просто тело, доведённое до предела, взяло своё, отключив всё лишнее.       Генрих начал бить в ответ, уже не думая ни о сбитом наруче, ни о потерянном шлеме, ни о том, что происходит на трибунах, ни о том, что он давно задержал дыхание и каждый удар отзывается рябью перед глазами. Перед ним был только противник – человек, решивший, что может его убить. И больше ничего.       Меч вошёл под доспех Фалька почти без сопротивления, с влажным, чавкающим хлопком, от которого Генриха передёрнуло. Кровь полилась по лезвию, мгновенно лишая его зеркального блеска, пачкая богато украшенную гарду, впитываясь в кожу на рукояти. Принц осоловело мотнул головой, не сразу осознав, что противник оседает вниз и держать его, нанизанного на меч, становится всё труднее.       Мир, только что сузившийся до одного человека, потерявший звуки и ощущения, снова стал объёмным. Генрих разжал пальцы, позволив Гаррету окончательно рухнуть на песок. Меч остался в теле, и принц смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Рука, только что сжимавшая рукоять, стала липкой и слабой – он сейчас при всём желании не смог бы даже перо ею поднять, не то что вытащить клинок обратно.       К ним уже бежали. Гаррета подхватили, уволокли к лекарю. Генриха же чьи-то руки потащили в другую сторону, на центр плаца, и поставили перед трибунами.       Толпа ликовала. Его имя выкрикивали на все лады, в воздух летели ленты и шарфы, где-то уже звенели кубки – столица праздновала победу своего принца. А Генрих стоял, покачиваясь, и смотрел на отца, видя только его сдержанные, негромкие хлопки.