Дрянь королевского двора

      Йен уезжал рано – едва солнце показалось над крепостной стеной, но его первые лучи ещё не успели растопить серебристый иней, укрывший дворцовые газоны. Генрих, пришедший проводить друга, замедлил шаг, едва оказался у конюшен: такого скопления вооружённых людей он здесь не ожидал встретить.       Два десятка всадников – сразу видно, что это не простые солдаты и не наспех собранная охрана. У каждого полный доспех, отполированный до матового блеска, у каждого – боевой конь, способный нести на себе закованного в сталь седока, а к сёдлам приторочены такие тяжёлые луки, что выпущенная из них стрела пробивает и щит, и кирасу.       При появлении принца все как один склонили головы поклоне и тут же вернулись к своим делам в полном молчании. Генрих невольно проникся уважением – перед ним был элитный отряд, какие редко встретишь даже при королевском дворе.       Один из воинов отделился от строя и подвёл Йену высокого, стройного жеребца глубокого винного оттенка, той редкой южной породы, что привозили на Север считанными головами и ценили на вес золота. Пока Йен взбирался в седло, воин терпеливо придерживал стремя, и Генрих, приглядевшись, с удивлением узнал в нём капитана Карса – ветерана, когда-то обучавшего самого Гаррета, человека, чьё имя знали даже за пределами столицы. Карс был немолод, его виски уже тронула седина, и он, пожалуй, единственный из всего отряда не имел благородного происхождения: сын сапожника, которому меч попал в руки совершенно случайно – и остался там на всю жизнь. Теперь же этот простолюдин командовал лучшими бойцами герцогства, и одного его присутствия рядом с Йеном было достаточно, чтобы Генрих осознал: Гаррет выделил брату не просто охрану, а настоящий почётный эскорт.       От этой мысли у принца зародилось что-то, похожее на симпатию к старшему Фальку, – чувство, которое Генрих ещё недавно счёл бы невозможным. А следом пришла другая мысль: насколько же тяжёлым должно быть бремя управления родовыми землями, если Гаррет, который младшего брата на дух не переносил, сам явился к нему и попросил взять на себя дела поместья?       Генрих припомнил, как минувшей осенью злорадствовал, когда Гаррету влетело от короны за задержки с поставками зерна на фронт. Тогда он ходил мрачнее тучи, не реагировал ни на чьи расспросы, а едва выдалась возможность убраться из дворца и не стоять больше перед королём в тронном зале, отвечая на один и тот же неудобный вопрос, – сбежал. Точь-в-точь как сбегал Йен: ночью, в спешке, наскоро заседлав лошадей и не взяв с собой почти никого.       – До встречи, Ваше Высочество, – улыбнулся Йен, натягивая поводья, и жеребец под ним переступил с ноги на ногу, всхрапнул, обдав холодный воздух паром.       Йен был по-прежнему облачён в простой дорожный плащ поверх всё того же купеческого камзола, и лишь присутствие закованных в сталь ветеранов, взявших его в плотное кольцо, выдавало в нём не простого путника, а кого-то, кого Гаррет Фальк не желал терять – по крайней мере, до тех пор, пока не будут улажены все дела с поместьем.       – До встречи… – обронил Генрих ему вслед.       Следующая встреча оказалась нескорой.       Турнир ещё даже не был объявлен открытым, а столица уже бурлила. Казалось, весь Север пришёл в движение: по трактам тянулись обозы, через городские ворота непрерывным потоком вливались всадники, торговцы, артисты и просто зеваки, жаждущие хлеба и зрелищ.       Столица полнилась ожиданием. Всюду, где находился свободный клочок земли, вырастали шатры и лотки; глашатаи выкрикивали имена бойцов и делали ставки; жонглёры и музыканты развлекали толпу на перекрёстках, а в узких переулках шныряли карманники, пользуясь всеобщей суетой.       На главной площади пойманных воришек закидывали гнилыми овощами – зрелище, собиравшее не меньше зрителей, чем иные поединки. Виселицу и вовсе пришлось вынести за городские стены: желающих попасть в петлю оказалось до обидного много. Стража ворчала, что нынешний турнир отчего-то выдался слишком многолюдным и уследить за порядком просто невозможно.       Уже сожгли один кабак – не поделили что-то подвыпившие лучники из разных отрядов. У одного из заезжих рыцарей средь бела дня стащили шлем прямо из шатра. А какой-то безумец и вовсе умудрился пробраться во дворец, назвался лордом и принялся лапать служанок, пока его не скрутила королевская гвардия.       – Какое чудное веселье, – прокомментировал ситуацию король, выбрав для этого не самые подходящие, по мнению окружающих, слова.       Впрочем, Эдгар тоже ждал турнира. Он, как и всякий человек, любил зрелища, а больше всего – поединки. Когда-то, в молодости, он и сам считался неплохим мечником, и теперь наблюдал за боями амбициозных лордов с ностальгией. Когда же в схватку вступали его сыновья, король и вовсе не покидал трибуны до самого конца – а ведь турнир длился больше недели. Старший принц уже давно не радовал отца подобным: его место было на границе, среди войск, а не на ристалище. Зато младший мог порадовать за двоих.       Генрих бросил быстрый взгляд на высокие трибуны, которые понемногу заполнялись лордами и леди, и понял что всерьез нервничает. Раньше лёгкое волнение перед боем приходило и уходило само – стоило отвлечься от мыслей об этом. Но сейчас мысли о противнике лезли в голову одна за другой, и ни прогнать их, ни притупить не удавалось.       Генрих видел, как Гаррет въехал в столицу. Он без труда отыскал его шатёр в пёстрой толпе турнирного лагеря – даже не по знамени с горностаем, лениво колыхавшемуся на ветру, а по коню, что пасся рядом. Тот самый южный жеребец глубокого винного оттенка, каких на Севере можно пересчитать по пальцам, безошибочно указывал на хозяина, вернее – на того, кому хозяин этого коня доверил его.       Принц долго ходил вокруг да около, не зная, под каким предлогом наведаться к лорду Фальку. Любой предлог прозвучал бы глупо: Гаррету и без слов ясно, зачем Его Высочество пожаловало в его шатёр. Но желание увидеть Йена, услышать его голос, просто убедиться, что с ним всё в порядке, пересилило неловкость. Отбросив сомнения, Генрих отдёрнул полог и ступил внутрь.       Картина, открывшаяся ему, поражала своей умиротворённостью. Йен стоял, склонившись над столом, и сосредоточенно водил пальцем по какой-то бумаге, тихо поясняя написанное. Рядом с ним, наполовину облачённый в турнирный доспех, сидел Гаррет. Он хмурился, усиленно вглядывался в колонки цифр и согласно кивал, слушая брата. Оба, стоило принцу войти, одновременно подняли головы, и на Генриха уставились две пары ярко-голубых глаз.       – Ваше Высочество, рад видеть вас перед боем, – произнёс Гаррет без лишнего подобострастия, но с вежливостью, которая давалась ему куда лучше, чем год назад.       Он уже собирался подняться из-за стола, но Йен подсунул ему очередную бумагу, и лорд Фальк опустился обратно, с сожалением поджав губы.       – Если что, Его Высочество подождёт тебя, – заметил Йен и, переведя взгляд на Генриха, добавил с улыбкой: – Правда же, Ваше Высочество?       Генрих зачем-то кивнул.       Он стоял у входа и не мог подобрать слов. Сейчас эти двое выглядели как самые настоящие братья – и стало это возможно лишь после того, как Йен отказался от родового имени. Гаррету было глубоко всё равно, какая слава тянется за его управляющим и куда он пропадает по вечерам; главное, чтобы тот делал за него ненавистную рутинную работу. Йен же справлялся с нею играючи. Перебоев с поставками зерна больше не случалось. Зерна стало даже больше, и шло оно быстрее – ходили слухи, что Фальки уже приторговывают им с Востоком, и слухи эти показались Генриху сущей правдой, когда он опустил взгляд на меч, который Гаррет даже сейчас, сидя за столом, держал на коленях.       Клинок был скромнее, чем у принца, – ни камней, ни позолоты. Простая рукоять, туго обмотанная потемневшей от времени кожей, выглядела даже бедно. Но сталь, что шла равномерными волнистыми разводами по всей длине клинка, – говорила о подлинной ценности оружия куда больше любых украшений. И о том, где оно было изготовлено.       Гаррет заметил, что его меч разглядывают, и чуть заметно выдвинул клинок из ножен – ровно на два пальца. Свет, падавший из открытого полога, скользнул по волнистой стали, и Генрих невольно задержал на ней взгляд. Оружие и впрямь стоило того, чтобы им любоваться.       – Это купчая на корабль, – оповестил брата Йен, заставляя вернуться из мира сражений сюда, за стол, и уткнуться носом в документ.       Лорд Фальк перевёл взгляд на исписанный лист, и поморщился.       – Меня не успеют экипировать, – заворчал он.       – Успеют. У тебя лучшие оруженосцы.       – Это всё равно писал ты, какая разница, прочту я или нет?       – Чтобы знать, сколько у тебя кораблей.       – Четыре!       – Пять…       Гаррет четырхнулся и вцепился в листок обеими руками. Зрелище вышло редкое: лучший мечник двора сидел над документом с потерянным видом мальчишки, которому подсунули яблоки без пирога.       Йен перевёл взгляд с брата на принца и заметил:       – Тебе бы тоже поторопиться. Насколько мне известно, твой бой идёт сразу за его.       И, словно вторя его словам, над ристалищем затрубил рог. Первый сигнал – предупреждение, что до начала поединков остались считанные минуты; следующий уже созовёт участников на поле.       Генрих коротко кивнул, прощаясь, и покинул шатёр Фальков. Слуги уже ждали снаружи: на него обрушился привычный водоворот чужих рук, ремней и стали. Доспех, как и предсказывал Йен, оказался под стать мечу – южной работы, лёгкий, но прочный, с плавными линиями, которые сидели на теле точно вторая кожа. Застёжки поддавались легко, и вскоре принц стоял полностью облачённым, чувствуя, как знакомая тяжесть давит на плечи.       Он незаметно проверил руку. Согнул и разогнул пальцы – раз, другой. Движение вышло почти свободным, лишь на последнем сантиметре безымянный палец упрямо отказывался подчиняться до конца. Придворный лекарь настаивал на том, чтобы он разминал кисть постоянно, но Генрих совет проигнорировал. Некогда ему было разминать пальцы.       Первый противник возник перед ним едва забрало опустилось, превратив мир в узкую полоску света и стали. Генрих почти не видел его, но тело двигалось само. Меч пошёл по привычной дуге, встретил чужой клинок, отвёл в сторону – и в следующий миг противник уже лежал на земле. Принц выпрямился, даже не сбив дыхание, и не сразу понял, что схватка окончена.       Он поднял забрало и увидел Гаррета.       Тот стоял у самого края ристалища, уже без шлема – шлем он только что передал Йену. Взгляд Фалька был прикован к Генриху, и от этого взгляда у принца по спине пробежал холодок, какого не было во время их встречи в шатре.       Генриху вспомнились боевые псы, которых держали в питомниках у восточных границ, – огромные, серые, с тусклой шерстью и не умеющие лаять. Они не кидались на жертву сразу и не предупреждали рыком. Они садились напротив, глядя прямо в глаза, и казались сонными и совершенно не заинтересованными в схватке. Но стоило добыче поверить в это безразличие, отвести взгляд или просто моргнуть – и пёс уже смыкал челюсти на горле, ломая его одним укусом.       Гаррет Фальк сейчас очень походил на этого пса. Генрих махнул ему рукой и тот ответил тем же. Только смотрел он уже не на принца, а совсем в другую сторону.       Следующий рог прозвучал резко и близко, заглушив гул аплодисментов. Генрих опустил забрало и шагнул вперёд, туда, где его уже ждали.       К концу первого дня турнира Генрих впервые за долгое время почувствовал, что ноги его попросту не держат. Он едва добрался до шатра, где его облачали в доспех перед каждым поединком, и, как только с него стащили кирасу и наплечники, нетерпеливым жестом выгнал всех прочь. Оруженосцы и слуги исчезли, а он рухнул прямо на пол, не разбирая, где лежит ковёр, а где утоптанная земля.       Он проиграл дважды из двадцати пяти.       Участников в этот раз собралось непривычно много, и каждый держал оружие на свой лад. Правила допускали и копья, и двуручные мечи, отражать которые было куда сложнее, чем обычный клинок. Удар от одного такого двуручного меча до сих пор пульсировал в рёбрах, хотя доспех выдержал удар и даже не прогнулся. Генрих лежал на спине, глядя в тканый потолок шатра, и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Пальцы дрожали так мелко и часто, что он не мог сфокусировать на них взгляд, а сбитое дыхание никак не желало выравниваться.       Последний противник, с которым он столкнулся сегодня, вовсе не был силён. Его манера боя оказалась торопливой и дёрганой и именно поэтому Генрих пропускал удар за ударом. Умение читать опытного бойца здесь не помогало: этот юноша, кажется, сам не знал, куда полетит его клинок в следующий миг. А Генрих, вымотанный необходимостью держать внимание час за часом, просто не успевал реагировать на хаотичные, неумелые, но оттого совершенно непредсказуемые выпады. Он всё же выстоял и победил, но последние минуты боя высосали из него остаток сил.       Полежав немного, он осознал, что до своих покоев во дворце самостоятельно не дойдёт. Земля под ним уже начала стыть, напитываясь холодом, и вскоре лежать на ней станет невыносимо. Нужно было позвать кого-то, но ему казалось, что язык тоже участвовал в сражении и теперь отказывался шевелиться.       Как хорошо, что завтра ему предстоит всего три боя. С теми, кто, как и он, одержал больше всего побед. Отмучиться бы поскорее и забыть всё это, как страшный сон.       Генрих надеялся, что те же мысли сейчас присутствуют и у Гаррета, хотя со стороны это казалось невозможным. Лорд Фальк провёл столько же боёв, сколько и принц, но держался так, словно только что встал с постели. Толпа ревела, едва кто-то из них появлялся на ристалище, и Гаррет всякий раз умудрялся отвечать им: он салютовал зрителям, заставляя клинок петь в воздухе, выписывал широкие, непринуждённые дуги так, что тяжёлый меч казался продолжением руки. Он выходил и с копьём, и с двумя клинками сразу, развлекая публику всё новыми и новыми движениями, демонстрируя виртуозное владение любым оружием, какое только подворачивалось под руку. Очень скоро из них двоих именно он сделался любимцем толпы, и Генрих не мог не признать, что это справедливо: Гаррет был рождён для арены.       Но принц видел и другое – то, что скрывалось за показной лёгкостью. Видел, как мелко дрожат пальцы Гаррета, когда тот опускает руки, позволяя оруженосцу стащить с него шлем и поднести воду. Как он морщится от боли, когда думает, что никто не смотрит. И как мгновенно всё это исчезает, стоит Йену мелькнуть в поле его зрения: спина выпрямляется, подбородок вздёргивается, и перед зрителями снова стоит несокрушимый лорд Фальк, а не усталый, избитый человек.       Что бы Гаррет ни думал о младшем брате, с ним он соревновался так же, как и со старшим. Возможно, оттого, что оба они никогда не считали нужным воспринимать его всерьёз. Возможно, оттого, что у обоих было то, чего у самого Гаррета не имелось и в помине, – свобода делать то, что хочется, а не то, что велит долг. И то, что он сам явился к Йену и попросил взять на себя дела поместья, лишь подтверждало: несмотря на всю свою дрянность, младший Фальк вовсе не глуп и обладает талантом располагать к себе людей. Гаррет признал это, пусть и нехотя.       Генрих закрыл глаза. Мысли о Йене всегда уводили его куда-то в сторону. С Йеном можно было позволить себе лишнее. В него можно влюбиться так же легко, как совершить глупость, – не думая о последствиях, не воспринимая эти чувства всерьез и не ожидая, что от тебя потребуют что-то взамен. Но его нельзя любить как свой клинок. Он не станет висеть у бедра, смирно дожидаясь, пока его выхватят из ножен, когда он наконец понадобится. Его можно любить как самый лучший удар этим клинком. Как идеальный выстрел из лука. Как самое точно подобранное в споре слово. Рядом с ним можно было полюбить себя.       – Вижу, ты тоже в восторге от турнира, – раздалось от входа.       Генрих через силу поднял голову. В прорези полога, на фоне густеющих сумерек, вырисовывался силуэт Фалька. Голубые глаза полоснули по лежащему принцу с откровенным пренебрежением. Гаррет не стал входить полностью – остановился на пороге, скрестив руки на груди и явно не собирался долго болтать.       – Это Йен вытащил сюда всех, от простых солдат до герцогов, – сообщил он без предисловий. – Завтра на трибунах будет присутствовать мой старший брат. Он уже въехал во дворец, – Гаррет помолчал, обдумывая, стоит ли говорить следующие слова. – Если Йен явится к тебе… – все же сказал он, – пусть не высовывается из покоев.       После этих слов, он развернулся и вышел, сразу растворившись в сгущающихся сумерках.       – Милорд! – тут же раздался взволнованный оклик.       Слуги, которые всё это время мялись у шатра, не решаясь беспокоить принца, ввалились внутрь следом за нежданным гостем и, обнаружив Генриха лежащим прямо на холодной земле, бросились его поднимать.       Он позволил им это.       Чьи-то руки подхватили его под плечи, чей-то голос участливо запричитал над ухом, а он лишь молча смотрел в темнеющий прямоугольник входа, где только что стоял Гаррет, и думал о том, что старший Фальк, оказывается, умеет вести себя не как конченная сволочь.