Выдыхай

Волжск. Середина ноября. Снега ещё нет, но уже пиздец как холодно. На набережной Волги ветер такой, что выворачивает кишки наизнанку. Серая вода, серое небо, серые панельные дома — весь Волжск выглядит как старая фотография, которую забыли в проявителе. Подростки не сидят на скамейках в ноябре, потому что это смерть с гарантией. Саша Собакина сидит на скамейке. Ей семнадцать. Весит сорок семь килограммов при ста семидесяти одном сантиметре — тощая, как вешалка для пальто. Волосы белые до пояса, осветленные до состояния молочной пустоты, чуть вьются на концах. Чёлка рваная, закрывает полморды. Из-под неё торчат зелёные глаза — злые, больные, красивые. В нижней губе — два серебристых кольца, пирсинг «укус змеи». Она греет их языком, потому что металл холодит губы. Ногти выкрашены в чёрный, облупились. Она грызёт их, когда нервничает, а нервничает она всегда. Саша курит. Сигареты мандариновые — сладкая хуйня, но она любит этот запах, потому что он напоминает Новый год. А Новый год был единственным временем, когда бабка улыбалась и не материлась на жизнь. Дым тает в холодном воздухе за секунду. Волжск в ноябре не держит тепло — ни в домах, ни в лёгких. В десяти метрах застыла Тоня Тяночкина. Тоне шестнадцать. Шатенка, волосы до плеч, чёлка на две стороны. Сегодня гулька на затылке для комфорта — потому что волосы лезут в лицо, а руки заняты телефоном. Третий размер груди — в ноябре это плюс, греет. Тоня не худая — пятьдесят три килограмма на сто шестьдесят сантиметров, мягкая, тёплая, живая. Саша иногда хочет прижаться к ней и сдохнуть. Но это потом. Сейчас Тоня стоит и тупит в телефон. Делает вид, что не пялится. Но Саша всё видит — из-под чёлки видно нихуёво, просто никто не знает. — Тяночкина, — голос хриплый, как после трёх пачек на морозе. — Ты охерела там стоять? Иди сюда, не околеешь. Тоня вздрагивает. Прячет телефон. Идёт. Садится на краешек скамейки, оставляет полметра — не потому что брезгует, а потому что Саша всегда курит и воняет, а у Тони принципы. Но принципы тают, когда Саша улыбается. Саша улыбается. Кольца в губе блестят даже в ноябрьской серости. — Чего встала как неродная? — Саша затягивается, дым лезет в глаза, ей похуй. — Фоткаешь меня, да? Папка скрытая в телефоне. Код 2403. Твой день рождения. Я давно знаю, просто молчала. — Я не… — Завали ебало. — Саша не злая. Ей просто пиздец как скучно. Волжск в ноябре — это серая хуйня без конца и края. — Сорок семь фотографий, Тонь. Я посчитала. Я красивая? Тоня молчит. Губы дрожат — от холода или от страха, хер разберёшь. Саша смотрит на её рот — пухлый, нижняя губа чуть выдвинута вперёд. Такую губу хорошо кусать. — Ты в меня влюбилась, да? — Саша выпускает дым в сторону. — Как последняя дура? Слово «влюбилась» в этом мире — хуже мата. Потому что любовь не скрыть. На коже проступают узоры, лепестки красных роз, будто кто-то рисует иглой. Сначала тонкие линии, потом целые цветы. А если любовь заходит слишком далеко — начинаешь выплёвывать лепестки. С кровью. Тоня дёргает левый рукав пуховика. Саша замечает — и улыбается. — Уже есть узоры? Покажи. — Пошла ты. — Не пошла. Я села. — Саша тушит сигарету о подошву кроссовки, чёрным ногтем соскребает пепел. — Снимай пуховик. — Ты с ума сошла? Здесь минус пять. — Снимай, блять, или я сама сниму. Тоня медленно расстёгивает молнию. Снимает пуховик — под ним толстовка. Снимает толстовку — под ней чёрная майка с длинным рукавом. Закатывает левый рукав до локтя. Кожа от запястья до локтя покрыта алыми прожилками. Бутоны красных роз, нераспустившиеся, плотные, как шрамы. Местами уже проступили лепестки — тонкие, кровяные линии. В ноябрьском свете они выглядят как трещины на мраморе. Саша смотрит. Её зелёные глаза сквозь чёлку становятся почти чёрными. — Ахуеть, — выдыхает она. — Это всё из-за меня? Тоня не отвечает. Она смотрит на Волгу — серую, холодную, такую же безнадёжную, как её чувства. — Слушай, Тяночкина… — Саша проводит пальцем по узорам. Чёрный ноготь скользит по коже, Тоня вздрагивает. — Это же больно? — Не трогай. — Я спросила: больно? — Щиплет, — шепчет Тоня. — Пиздец как щиплет. — А так? — Саша надавливает ногтем, чуть царапает. Тоня шипит, вырывает руку. — Ты ебанутая? — Возможно. — Саша убирает руки в карманы косухи. Достаёт новую сигарету, закуривает. Мандариновый дым тает в холодном воздухе. — Слушай, я не умею любить. Серьёзно. Мать меня бросила в год, бабка умерла в прошлом августе, я одна. Я не знаю, что такое «любить в ответ». — Тогда зачем ты меня позвала? — голос Тони дрожит. От холода уже не отмажешься. Саша выдыхает дым, облизывает кольца в губе языком. — Потому что мне скучно, Тонь. Волжск в ноябре — это хуйня, школа — хуйня, жизнь — хуйня. А ты на меня смотришь так, будто я не ебаная анорексичка, а что-то настоящее. — Она поворачивается, чёлка падает на глаза. — Мне интересно, что будет дальше. Как далеко ты зайдёшь. Когда начнёшь выплёвывать лепестки. — Ты чудовище. — Ага. — Саша улыбается. Кольца в губе сверкают. — Но ты всё равно меня хочешь. Она встаёт, поправляет белые волосы — шлейф до пояса, на ветру они развеваются как знамя. — Сегодня в восемь. Парк у набережной. Качели. Придешь? — Нет. Там темно и холодно. — Придёшь. — Саша уходит, не оборачиваясь. Волосы мерцают в сумерках. Чёрные ногти мелькают на фоне белой косухи. — Потому что ты влюблённая дура. Тоня сидит на скамейке одна. Надевает толстовку, потом пуховик. Левую руку жжёт так, что слёзы наворачиваются на глаза. Под кожей проступают новые лепестки. Она знает, что если не признается в ближайшие пару недель, то начнёт кашлять. А если и после этого не признается — задохнётся до Нового года. Дома Тоня стоит перед зеркалом в одних трусах. Разматывает бинты. Вся левая рука от запястья до плеча — сплошной багряный узор. На груди, около сердца, тоже начинают проступать линии — тонкие, как паутина. Она трогает их пальцами. Под кожей будто расплавленный свинец. Тоня ложится на кровать, смотрит в потолок и плачет. Не потому что больно. А потому что она хочет Сашу так сильно, что готова сдохнуть. И Саша знает. И Саше насрать. В восемь вечера Тоня стоит у качелей в парке. Ноябрь, темно, хоть глаз выколи. Фонари горят через один. Качели покрыты инеем. Саша приходит на пятнадцать минут позже. В зубах — сигарета, мандариновая хуйня. Чёрные ногти сжимают фильтр. Волосы распущены, чёлка лезет в глаза, но она не поправляет — замёрзла, боится отморозить пальцы. — Я знала, что ты придёшь, — говорит Саша вместо приветствия. Садится на качели, ёжится. — Садись, Тяночкина. Бояться нечего. Я не кусаюсь. — У тебя проколы. Ты кусаешься. — А ты хочешь, чтобы я укусила? Тоня молчит. Садится. Колено касается колена — даже через джинсы и термобельё это жжёт. Они сидят молча. Саша курит. Дым ползёт к чёрному небу. — Почему мандариновые? — спрашивает Тоня, чтобы хоть что-то сказать. Пар изо рта смешивается с дымом. — Потому что на вкус как Новый год. У меня нормального Нового года не было. — Саша выдыхает. — А мандарины были раз в году. Бабка привозила с базара. Пахли так же. Сейчас скоро декабрь, потом январь. Я ненавижу зиму, но люблю мандарины. Тоня смотрит на её профиль. Чёлка скрывает пол-лица, но видно подбородок, шею, серебряные кольца в губе. Саша поворачивается, и зелёные глаза смотрят прямо в карие. — Ты красивая, — шепчет Тоня. — Я знаю. — Саша усмехается. — А ты нет. Ты обычная. Второй размер груди был бы, может, и симпатично, а третий — это уже перебор. Но мне нравится. — С чего вдруг? — С того, что ты тёплая. А я холодная, как Волга в ноябре. — Саша тушит сигарету, закатывает окурок в пачку. — Иди сюда. Она кладёт голову Тоне на плечо. Вес — смешной, сорок семь килограммов костей и волос. Тоня чувствует позвонки сквозь ткань пуховика. — Не двигайся, — шепчет Саша. Её дыхание касается шеи Тони — мандариновый дым и кровь из прокушенной губы. — Дай мне просто побыть. Тоня не двигается. Её левая рука горит. Под бинтами распускаются новые розы. Она знает, что это хуйня. Что Саша играет с ней, как кошка с мышкой. Что через месяц она будет выплёвывать лепестки с кровью. Что умрёт, скорее всего, в январе — в самом начале года, когда все вокруг будут загадывать желания. Но сейчас голова Саши на её плече. И Тоня готова сдохнуть за этот момент. Она только не знает, что так и случится.