Выдыхай

Декабрь. Волжск накрыло снегом, но легче не стало. После той ночи в парке Тоня перестала спать. Нет, ну как — спать она спала, но просыпалась каждый раз в три утра от того, что в горле будто кто-то елозит наждачкой. Сначала думала — простуда. В декабре в Волжске все кашляют, можно подумать. Но когда она в первый раз выплюнула в раковину три лепестка красной розы с кровью, простудой это уже не назовёшь. Тоня стояла перед зеркалом в трусах и майке, смотрела на левую руку — узоры расползлись уже до плеча, блять, как плющ по стене, — и думала: «Ну всё, Тяночкина, ты влипла». Она залезла на форум «Цветы в горле» (название идиотское, но других не было). Там сидели такие же долбоёбы, влюблённые безответно. Кто-то выплёвывал незабудки, кто-то лилии, кто-то хрен знает что. Красные розы были редкостью — потому что красная роза в этом мире означала максимальную степень безнадёжности. Не «ты мне нравишься», не «я хочу быть рядом», а «я сдохну без тебя, и мне насрать». Тоня прочитала за ночь двадцать три темы. Вывод был хуёвый: если не признаться в любви и не получить взаимность в течение трёх месяцев после появления первого лепестка — смерть. При более тесном контакте конец наступит быстрее. Либо лёгкое разорвёт цветком, либо задохнёшься во сне. Первый лепесток у Тони появился в конце ноября. Значит, до конца февраля есть время. Тоня посмотрела на календарь. Пятнадцатое декабря. — Заебись, — сказала Тоня вслух. — Просто заебись.                                 *   *   * Саша тем временем делала вид, что ничего не происходит. Они встречались почти каждый день. Саша курила свои мандариновые сигареты, Тоня осуждающе морщила нос, но молчала. Потому что осуждать курящую девочку, из-за которой у тебя цветы в лёгких, — это такое себе занятие. В декабре Волжск превратился в серую мразоту. Снег выпал, но быстро стал грязным, перемешанным с песком и химией, которой посыпают дороги. Город выглядел так, будто его облизала гигантская больная собака. Они сидели на лавочке у подъезда Саши — хрущёвка на окраине, облупленная штукатурка, запах кошек и мандаринового дыма. — Ты сегодня какая-то бледная, — сказала Саша. Достала сигарету, чиркнула зажигалкой. — Более бледная, чем обычно. Это возможно? — Спала плохо, — соврала Тоня. — Из-за меня? — Не обольщайся. Саша улыбнулась — кольца в губе блеснули. Чёрные ногти нажали на фильтр. Она затянулась, выпустила дым в сторону Тони, специально, чтобы та закашлялась. И Тоня закашлялась — но не от дыма. Она отвернулась, прикрыла рот ладонью. На ладони осталось три лепестка и немного крови. Тоня быстро сжала кулак. — Ты чего? — Саша наклонилась, чёлка упала набок, открылся зелёный глаз. — Кашляешь? — Пыль. — Какую хуйню ты там проглотила? Здесь снег, какая пыль. — Отъебись, Собакина. Саша хмыкнула, но отстала. Докурила, затушила о подошву кроссовки. Потом взяла Тоню за запястье — левое, блядь, именно левое, где под курткой бинты. Тоня дёрнулась. — Не трогай. — А что там? — Саша не отпустила. Пальцы ледяные, чёрные ногти впились в кожу. — Узоры уже до плеча? До шеи? — Отпусти. — Покажи. — Саша, блять, отпусти! Тоня вырвала руку, вскочила. В глазах слёзы — не от боли, от бессилия. Она стояла посреди заснеженного двора, в пуховике, похожая на расстроенного снеговика, и ненавидела себя за то, что не может просто взять и перестать. Саша смотрела на неё снизу вверх. Чёлка закрыла лицо, но улыбка была видна — кривая, жестокая, красивая до тошноты. — Ты смешная, когда злишься, — сказала Саша. — Иди сюда. — Нет. — Тонь. — Голос стал тихим. Почти ласковым. — Иди. Сюда. Тоня села. Саша взяла её за подбородок — пальцы холодные, чёрный лак блестит от снега. Повернула голову Тони к себе. — Слушай сюда, Тяночкина. Я знаю, что ты болеешь. Я не дура. Узоры на коже, кашель — это классика. Ты влюблена в меня, и твои лёгкие цветут хуйнёй. — Саша говорила медленно, как будто объясняла идиоту. — Вопрос в том, что ты собираешься с этим делать? — А что я могу сделать? — Тоня выдохнула. Горло саднило. — Признаться? Чтобы ты сказала «я тебя не люблю» и я сдохла быстрее? — А вдруг я скажу «я тебя люблю»? Тоня замерла. — Ты не скажешь. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты не умеешь, — Тоня повторила её же слова. — Ты сама сказала. Ты холодная. Ты играешь. Саша убрала руку. Откинула чёлку — жест, который она делала раз в месяц, не чаще, — и посмотрела на Тоню двумя зелёными глазами. В них не было тепла. Но не было и лжи. — Да, играю, — сказала Саша. — Но это не значит, что мне всё равно. Просто я не знаю, как иначе. Она встала, поправила белые волосы. Достала новую сигарету, закурила. Мандариновый дым поплыл в морозный воздух, смешиваясь с паром изо рта. — Не умирай, Тонь. Ладно? — Саша даже не обернулась. — По крайней мере, не сейчас. Мне с тобой не скучно. И ушла. Белые волосы мерцали между панельными домами как призрак на фоне грязного снега. Тоня осталась сидеть. Она вытерла кровь с губ тыльной стороной ладони, посмотрела на неё — ярко-красную, как розы под кожей. — Ебанутая, — прошептала она вслед Саше. — Ты просто ебанутая. Но она улыбалась.                             *   *   * К двадцатому декабря лепестков стало так много, что Тоня перестала их считать. Она выплёвывала их по утрам в раковину — горсть алых лепестков, перемешанных с кровью. Смывала водой, чистила зубы, красила губы блеском, чтобы скрыть трещины. На левой руке узоры расползлись до кисти. Красные розы цвели теперь на пальцах, между фалангами. Тоня носила перчатки — в минус пятнадцать. Выглядело это нормально, никто не удивлялся. Саша курила свои мандариновые сигареты и смотрела. Она ничего не предлагала. Не говорила «пойдём к врачу», не говорила «признайся, может, пройдёт». Она просто была рядом. Иногда трогала Тоню за руку — холодными пальцами, чёрными ногтями. Иногда разрешала себя обнимать — Тоня чувствовала каждое ребро через ткань. Всё изменилось двадцать третьего декабря. В этот день Тоня зашла в туалет на третьем этаже школы, заперлась в кабинке и выплюнула не лепестки. Она выплюнула целый бутон. Красная роза, размером с ноготь большого пальца, с корнями и шипами, которые царапали горло, пока лезли наружу. Тоня смотрела на него, лежащий на ладони в луже крови, и думала: «Ну всё. Приплыли». Она сунула бутон в карман, вышла из кабинки. У раковины стояла Саша. — Ты чего такая бледная? — спросила Саша, грызя чёрный ноготь. Пирсинг в губе блестел под тусклым школьным светом. — Опять кашляла? — Нет. — Врёшь. Саша шагнула вперёд, зажала Тоню между раковиной и стеной. Белые волосы упали на плечи Тони, пахнуло мандариновым дымом и чем-то горьким — самими Сашиными лёгкими, которые дымились изнутри. — Открой рот, — сказала Саша. — Чего? — Открой, блять, рот. Тоня открыла. Саша заглянула внутрь — и присвистнула. — У тебя там корни, Тяночкина. Прямо в глотке. Зелёные такие, мелкие. — Она отстранилась, достала сигарету. Закурить в школе — это был бы пиздец, но Саше было насрать. — Ты на грани. — Я знаю. — И что ты собираешься делать? — А что я могу? — Тоня сжала кулаки. В кармане хрустнул бутон. — Ты меня не любишь, я сдохну. Ты скажешь, что любишь, — ты соврёшь, болезнь это почувствует, и я всё равно сдохну, только быстрее. Это игра без выигрыша, Собакина. — А если не совру? — тихо спросила Саша. Тоня подняла глаза. — Что? Саша затянулась, выпустила дым в потолок. Кольца в губе блеснули. — Слушай, я не умею в это всё. В любовь, в нежности, в «я буду с тобой до конца». У меня мать — мразь, которая била меня расческой по лицу, потому что я весила на килограмм больше. Бабка умерла у меня на руках в прошлом году, а я даже не заплакала, потому что разучилась. — Саша говорила быстро, почти зло. — Я сломана, Тонь. Я не могу любить как нормальный человек. — Ты поэтому играешь? — шёпотом спросила Тоня. — Чтобы не чувствовать? — Наверное. — Саша выдохнула. — Или чтобы чувствовать, но через пиздец. Я не знаю. Она взяла Тоню за руку — левую, с узорами. Стянула перчатку. Посмотрела на алые розы, цветущие на коже. — Красиво, — сказала Саша. — Пиздец как больно, наверное, но красиво. — Не больно. Щиплет. — А поцеловать можно? Тоня не поняла. — Что? — Поцеловать. Твои узоры. — Саша уже наклонялась, губы с кольцами пирсинга коснулись запястья Тони. Холодные. Сухие. Тоня вздрогнула. — Болит? — Н-нет. — А так? Саша провела языком по коже — от запястья к локтю, по алым прожилкам. Металл колец скользил по узорам, и Тоня выгнулась, вцепившись в раковину, чтобы не упасть. — Ты с ума сошла, — прошептала она. — Нас увидят. — Насрать. Саша подняла голову. Чёлка упала на глаза, но улыбка была видна — не жестокая в этот раз, а почти испуганная. — Я не знаю, люблю ли я тебя, — сказала Саша. — Я вообще не знаю, что это такое. Но когда ты кашляешь, у меня внутри что-то сжимается. Когда ты не приходишь — я жду. Когда ты улыбаешься — мне хочется курить меньше. Это любовь или просто привычка? — Не знаю, — ответила Тоня. — Тогда давай проверим. Она поцеловала Тоню в губы. Впервые. Не в запястье, не в лоб — в губы. Мандариновый дым, горечь, металл колец, вкус крови — у Саши была прокушена губа, вечно прокушена, потому что она грызла пирсинг, когда нервничала. Тоня замерла на секунду — а потом ответила. Вцепилась в белые волосы, притянула Сашу ближе, вжалась всем телом — третий размер груди вжался в рёбра Саши, и это было странно, мягко и жёстко одновременно. Поцелуй длился, наверное, вечность. Или полминуты. Когда они оторвались друг от друга, Тоня вытерла губы — на пальцах осталась кровь. Не её. Саши. Потому что колечки порвали губу. — Ты в крови, — сказала Тоня. — Насрать, — повторила Саша. Её зелёные глаза блестели. — Ну что, Тяночкина? Как твои цветы? Тоня прислушалась к себе. Горло всё ещё саднило. Лёгкие жгло. Но когда она кашлянула в кулак — вылетели просто лепестки. Не бутоны. Не корни. — Вроде легче, — соврала она. На самом деле легче не было. Потому что поцелуй без слов «я люблю тебя» — это не взаимность. Это просто игра. И болезнь не обманешь. Но Тоня решила, что ей насрать. Пусть цветы растут. Пусть лёгкие гниют. По крайней мере, сейчас, в этой дурацкой школьной туалетной кабинке, Саша была с ней по-настоящему. Или Саше просто было не скучно.