Выдыхай

Конец января — март. Волжск. После. Тело Саши нашли в конце февраля, когда Волга начала вскрываться. Лёд тронулся, и труп всплыл в районе плотины — в трёх километрах ниже по течению от набережной, где она шагнула в полынью. Рыбаки вызвали полицию. Приехал участковый — тот самый, который оформлял смерть Тони месяцем раньше. Он узнал белые волосы, спутанные, длинные, до пояса. Узнал пуховик — чужой, маленький, не по размеру. Узнал дырки в губе, где когда-то были кольца. — Собакина, — сказал он в протокол. — Семнадцать лет. Суицид. Тело было в ужасном состоянии. Вода не щадит никого, а тем, кто весит сорок семь килограммов, она вообще не оставляет шансов. Но патологоанатом — бабка с усталыми глазами, которая работала в волжском морге тридцать лет — заметила кое-что странное. — У неё в лёгких цветы, — сказала она участковому. — Красные розы. Корни в бронхах, лепестки в альвеолах. Как у той девочки, которую привозили в январе. — Тяночкина, — кивнул участковый. — Я помню. — Они были вместе? — Да. Собакина была причиной. Или не причиной. Я не понял. — Он закурил у входа в морг. Волжск в феврале — серое говно, снег тает, воняет псиной и заводом. — С любовью там было связано. Цветы эти, ханахаки. — Знаю, — вздохнула патологоанатом. — Моя дочь так умерла в девяносто пятом. От неразделённой любви к учительнице литературы. Участковый не нашёлся, что ответить. Докурил, затушил о стену, пошёл оформлять бумаги. Тело Саши некому было забирать. Мать объявилась только через неделю — позвонила из Пскова, сказала: «Заберите её себе. Кремируйте за государственный счёт. Мне не нужна дочь-самоубийца». Но участковый — тот самый, который вёл дело Тони, который видел, как они лежали в морге на соседних столах, — решил иначе. — Она не будет в урне, — сказал он начальнику. — Я оформлю документы. Похороним рядом с той девочкой. В одной могиле или рядом — там место есть. Пусть хоть после смерти будут вместе. — Тебе не похуй? — спросил начальник. — Не похуй, — ответил участковый. Он потратил три дня, чтобы убедить кладбищенское начальство. Потом два дня — чтобы найти кого-то, кто выроет могилу. Потом ещё день — чтобы уговорить священника отпеть самоубийцу. Священник согласился после того, как участковый рассказал ему про розы в лёгких. — Не её вина, — сказал батюшка. — Болезнь. Господь рассудит. 5 марта. Похороны. Волжск в марте — это слякоть по колено, серое небо и ветер, который выдувает душу через уши. На старом кладбище у церкви, где похоронили Тоню, выкопали новую могилу — рядом, через метр от свежего холмика, на котором ещё не успела вырасти трава. Гроб Саши был закрытым — потому что вода не щадит лиц. Участковый настоял на закрытом гробе. — Не надо ей видеть, какая она стала, — сказал он. — Она при жизни красивая была. Пусть так и останется. Пришло три человека. Участковый — в форме, потому что с работы. Батюшка — в рясе, с кадилом. Старая смотрительница кладбища — тётка лет шестидесяти, которая протёрла пыль с таблички на колумбарии, но табличка уже была не нужна. Матери Саши не было. Мать Тони не пришла — она стояла в ста метрах, у могилы дочери, и смотрела, как закапывают вторую. — Прости, — крикнул ей участковый. — Я хотел их рядом. Вы не против? Мать Тони долго молчала. Потом махнула рукой. — Ей бы понравилось, — сказала она. — Тоне. Она бы хотела. И ушла. Гроб опустили в землю. Участковый бросил горсть мёрзлой земли. Смотрительница положила цветы — не красные розы, а белые хризантемы, потому что других в марте в Волжске не купить. Батюшка прочитал молитву. Слова уносило ветром. Когда всё кончилось, участковый остался один. Выкурил сигарету — мандариновую, специально купил в киоске у вокзала, хотя сам не курил. Положил окурок на могилу Саши. — Вы там, — сказал он. — Не ссорьтесь, ладно? И ушёл. 24 марта. День рождения Тони. Ей исполнилось бы семнадцать. Не исполнилось. Мать Тони пришла на кладбище — одна, потому что отец не выдержал и уехал к любовнице. Она положила на могилу дочери красные розы — купила в магазине у входа, увядшие, дёшево. Потом посмотрела на соседнюю могилу — свежий холмик без памятника, только деревянный крест. Подошла. Положила одну розу и туда. — Ты, — сказала она могиле Саши. — Ты, блять, из-за которой всё это. Но Тоня тебя любила. Значит, и ты заслужила. Она постояла минуту, вытерла слёзы и ушла. На могиле Тони остались красные розы. На могиле Саши — одна. Через час их украли — кладбищенские алкаши продают цветы обратно в магазин. Но это уже не важно. Май. Волжск. Первое тепло. На старом кладбище на двух могилах — старой и новой — начала расти трава. На могиле Тони — быстрее, потому что земля успела осесть. На могиле Саши — медленнее, мартовская земля ещё мёрзлая. Кто-то — наверное, смотрительница — поставил на обе могилы одинаковые деревянные кресты. Без надписей. Потому что денег на памятники не было ни у одной семьи. Через месяц на кресте Саши кто-то написал шариковой ручкой: «САША, 2005–2022». На кресте Тони: «ТОНЯ, 2006–2022». Почерк был одинаковый — участковый, наверное, приезжал в выходной. На могилах никто не сидел. Никто не плакал. Подростки из школы, где они учились, иногда проходили мимо, но сворачивали на дорожку раньше, чтобы не видеть. — Страшно там, — говорили они. — Две девочки. Цветы в горле. Пиздец. И шли дальше. Июнь. Набережная. Волга текла как текла. Серая, маслянистая, равнодушная. На набережной подростки всё так же пили пиво и целовались. Скамейка, на которой Саша курила в ноябре, стояла на том же месте. На ней было выцарапано «Кирилл + Алина», «Здесь был Вася» и ещё кое-что — свежее, мелкое, как будто ногтем или кончиком ножа. «Тоня + Саша. Простите». Кто-то написал. Может, участковый. Может, смотрительница. Может, кто-то из школы, кто помнил их живыми. Надпись продержалась до первого дождя. Через неделю её не стало. Но в городе Волжске на берегу Волги, на старом кладбище у церкви, стояли два деревянных креста — рядом, через метр друг от друга. Под одним лежала Тоня. Под другим — Саша. Красные розы больше не росли в их лёгких. Они росли на могилах — сначала искусственные, потом живые, потому что смотрительница посадила куст между ними. — Пусть цветут, — сказала она. — В память. Пыльца над Волгой всё ещё летала — мелкая, красная, незаметная. Но теперь хотя бы было куда падать.