Выдыхай

15–17 января. Волжск. Последние дни. На пятнадцатое января узоры покрыли всю левую руку, плечо, спустились на грудь — к сердцу. Красные розы цвели под кожей, как будто кто-то рисовал их изнутри раскалённой иглой. Саша перестала их бинтовать. Смысл? Кому она сейчас врёт? Она не выходила из квартиры пять дней. Запасы сигарет кончились — последнюю пачку мандариновых она докурила утром пятнадцатого. Остались только обычные, без вкуса, которые бабка курила до смерти. Саша затянулась, поморщилась. Горько. Всё горько без Тони. Она сидела на диване в одной майке и трусах. Волосы спутаны, белые, как снег за окном. Чёлка лезет в глаза, но Саше насрать. Кольца в губе она сняла вчера — металл холодил, а ей и так холодно. Сорок семь килограммов, никакого жира, только кости, волосы и цветы внутри. Она кашляла каждый час. Иногда чаще. Красные лепестки вылетали горстями, падали на пол, на диван, в банку из-под окурков. Банка была полной. Саша высыпала содержимое на стол — куча лепестков, бутонов, несколько стеблей. Воняло розами и кровью. — Ты бы сказала, что это негигиенично, — прошептала Саша. — И убрала бы за мной. А я бы смотрела и думала: какая же ты, блять, хорошая. Она улыбнулась. Губы треснули, выступила кровь. Саша слизнула её — солёная, медная. Вкус Тони. Вкус последнего поцелуя. На левой руке, между узорами, кожа начала темнеть. Не гнить — просто менять цвет. Становиться серой, как Волга в ноябре. Врачи бы сказали «некроз», но врачей не было. Саша никого не звала. — Я не хочу в больницу, — сказала она пустой комнате. — Там пахнет лекарствами. А ты пахла мандаринами и дымом. Она закашлялась. Теперь уже не просто лепестки — из горла вылетел кусок плотной ткани. Саша поймала его в ладонь. Лепесток размером с её ладонь. Красный, бархатный, живой. С каплями крови по краям. — Ахуеть, — сказала Саша. — Ты такой выплюнула бы и обосралась. Она положила лепесток на стол, рядом с расчёской. Деревянная расчёска. Тонин подарок. Саша взяла её, провела по волосам. Волосы спутались ещё сильнее — расчёска застревала, приходилось тянуть. Больно. Хорошо. — Ты бы меня отругала, — прошептала Саша. — Сказала бы: «Не рви волосы, ты красивая». А я не красивая, Тонь. Я ебанутая дохлятина, которая убила тебя любовью. Она положила расчёску обратно. Слёзы текли по щекам, но Саша не вытирала. Пусть. 16 января. Утро. Саша проснулась от того, что не могла дышать. Не паника. Она уже знала это чувство — Тоня так же просыпалась в последние дни. Лёгкие отказываются брать воздух, горло сжато, будто кто-то держит его в кулаке. Саша открыла рот — воздух вошёл, но вместе с ним вырвался кашель. Изо рта хлынуло. Лепестки, стебли, один бутон — не красный, а чёрный. Чёрная роза. Саша смотрела на неё, лёжа на боку на мокрой от крови подушке, и думала: «Это конец». Чёрная роза означала смерть. Не «скоро», а «сегодня-завтра». Цветы чернеют, когда тело уже не может их питать. Организм сдаётся. Саша взяла розу в руку. Шипы впились в пальцы — чёрный лак облупился, ногти были грязными. Она не чувствовала боли. — Тонь, — прошептала Саша. — Я скоро приду. Она с трудом встала. Ноги тряслись — сорок семь килограммов, обезвоживание, кровопотеря. Саша дошла до кухни, налила стакан воды. Выпила. Вода вышла обратно вместе с лепестками. — Заебись, — сказала она. Она надела чистое бельё, чёрные джинсы, ту же майку — единственную, в которой не стыдно умирать. Волосы расчесала деревянной расчёской. Больно. Хорошо. На левую руку намотала бинт — не чтобы скрыть узоры, а чтобы не размазывать кровь по стенам. Потом надела пуховик Тони. Тот самый, в котором Тоня ходила в ноябре. Он был маленьким — Саша худая, влезла. Пахло Тоней. Шампунем, мандаринами, чуть-чуть дымом. Саша застегнула молнию, посмотрела на себя в зеркало. Белая девочка в пуховике мёртвой девочки. Зелёные глаза, заплаканные. Губы в трещинах. Кольца пирсинга сняты — дырки в губе уже начали затягиваться. — Красивая, — сказала Саша. — Тоня бы сказала «красивая». Она взяла сигареты — последнюю пачку, не мандариновые, а бабкины, горькие. Зажигалку. Выходя, сунула в карман деревянную расчёску. Дверь защёлкнулась. Саша не взяла ключи.                              *   *   * Она шла по Волжску пешком. Снег валил, как в декабре. Мороз — минус пятнадцать, но Саше было тепло. Внутри горело. Цветы жгли лёгкие, как мандариновый дым, только в сто раз сильнее. Она шла к набережной. Мимо панельных домов, мимо вечно закрытого магазина «Пятёрочка», мимо школы, где они целовались в туалете. Школа была закрыта — каникулы. На дверях висел замок. — Мы могли бы залезть, — сказала Саша вслух. — Разбить окно. В последний раз. Но мне лень, Тонь. Прости. Она шла дальше. На набережной ветер был такой, что сбивал с ног. Саша прижалась к перилам, достала сигарету. Закурила. Горький дым смешался с морозным воздухом. Волга замёрзла. Лёд был серым, в трещинах, кое-где виднелись полыньи — чёрная вода, как глаза Тони перед смертью. — Помнишь, — сказала Саша. — Ты сидела на скамейке. Я подошла. Сказала: «Ты на меня смотришь». Ты покраснела. У тебя уши горели. Она затянулась. Кашлянула. Выплюнула чёрные лепестки на снег. — Ты была такая живая, Тонь. А я мёртвая. Всегда была мёртвая. Только с тобой оживала. А теперь ты умерла, и я снова мёртвая. — Саша засмеялась. — Только теперь по-настоящему. Она выбросила сигарету. Достала из кармана расчёску. Деревянную. Тонин подарок. — Прости, что не сказала раньше. Прости, что играла. Прости, что не умела любить, когда ты была жива. — Саша поцеловала расчёску. — Я люблю тебя, Тяночкина. С самого ноября. Просто я дура. Она положила расчёску на перила. Чтобы кто-нибудь нашёл. Чтобы не пропала. Потом Саша посмотрела на Волгу. На лёд. На полынью, где чёрная вода жадно дышала холодом. — Я иду, — сказала Саша. Она перелезла через перила. Встала на край набережной. Под ногами — пустота. Сорок семь килограммов, белые волосы развеваются на ветру. В горле что-то разорвалось. Изо рта хлынула кровь, лепестки, стебли — целый куст красных роз, которые цвели внутри неё последние дни. Саша не кашляла. Она улыбалась. — Я люблю тебя, Тоня. И шагнула вперёд. Лёд треснул под её весом. Холодная вода сомкнулась над головой. Белые волосы расплылись по чёрной поверхности, как последний лепесток. Волга приняла её.                                *   *.   * Через час. Рыбаки на другом берегу видели, как что-то белое упало в воду. Позвонили в МЧС. Водолазов не было — погода нелётная. Тело найдут только весной, когда лёд растает. Никто не пришёл оплакивать Сашу. Ни матери, ни бабки, ни одноклассников. Только участковый, который заполнил протокол, поставил галочку «суицид» и вздохнул. В кармане пуховика нашли деревянную расчёску. Участковый хотел выбросить, но подумал и положил в конверт. На конверте написал: «Собакиной А.О.» И поставил в архив. Расчёска так и осталась лежать в полицейском участке Волжска. Вместе с другими вещами, которых никто не забрал. На старом кладбище, где похоронили Тоню через три дня после Нового года, никто не положил цветы на могилу Саши. Потому что могилы у Саши не было. Была только Волга.