Синдром замкнутого круга.

      Быть чьей-то копией, безусловно, паршиво. Однако быть копией человека, что сам является глянцевой посредственностью безызвестного существа — паршиво вдвойне.       Лололошка упрямо занимает руки чем не попадя — вот, режет овощи для салата, образцово не принимая во внимание факт, что нож уже с полторы минуты дробит воздух, глухо вгоняясь в исцарапанную до плоских рубцов столешницу.Вместе с тем, решая пренебречь по случаю сосредоточенности досточкой для разделки, которую достал пятью минутами ранее, эталонно притупляет нож, едва ли не чеканя себе пальцы.       Или, к примеру, начищает до блеска лезвие верного меча, давно сияющего от тщательно полированной стали в предрассветных лучах. Во всяком случае, абсолютная чистота оружия никоим образ его не заботит, и он продолжает усердно тереть до ломоты в суставах меч. На чужие вопросы о полезности действий Лололошка же созирцающе отмахивает, дескать, «для подобающего вида», как любил зарекаться Харрис. А в довершение назойливых расспросов слышится хохот вышеупомянутой копии, с нахальными афоризмом:       «Тому, кто созидает бесполезное, единственным оправданием служит лишь страстная любовь к своему творению».       Впрочем,Ло ловит себя на мысли, что, сравнивая остальные колкости Джона, ехидство о пристрастии к полированию меча кажется менее обидным. Пускай тем не бессовестнее своим двусмыслием из лишенных стыда уст альтер-эго.       В конце концов, Ло сам понимает, что лощение оружия обделено всяким здравым смыслом — меч лежит нетронутым в ножнах с того момента, как зрачки, обретшие самодовлеющую волю, всякий раз выцепляют из очертаний замка балкон копии, проверяя, не делся ли никуда случаем самодовольный гений.       Так, на всякий случай.       Мироходцу стыдно признать, что за бессмыслием скрывается плохо завуалированный страх перед ворохом собственных мыслей. Сталь отнюдь не в силах избавить от докучливого образа, преклоняя колено пред ставшим лололошкиным дамокловым мечом оранжевым шарфом. Уязвимость, надвигающая опасность или бесконечная язва на языке — это чувство не поддается классификации. Оно и есть всё, и не является ничем. Из-за него мироходец забывает, кто и чья на самом деле копия: кто первый, а кто второй — неважно, пока перед глазами мерно проплывают сказанные Джоном слова, что должны были быть давно забыты, но иной раз готовы всполыхнуть в черепной коробке в неподходящие моменты.             — Джон… — Как-то по-девичьи выдыхает Лололошка, сидя на подоконнике.       Харрис, кособоко опуская очки на кончик носа, обдает альтер-эго по-пижонски высокомерным взглядом, словно его только что отвлекли от вселенских уразумений.             — Лололошка, уволь, если ты вновь хочешь спросить о том, каким перегноем лучше пользоваться для своего скромного и никуда не годившегося урожая — уходи с глаз моих до того, как успеешь вякнуть. Ты всё равно игнорируешь мои интеллектуальные наставления, так что иди займись времяпровождением с Невером или другими. Мои нейроны перестают образовать прочную связь из-за каждой проведенной рядом с тобой секунды.       Типичный Джон: двухчасовая тирада на одно слово. В одном Харрис был прав — Дейвисон пренебрегал его советами, но не потому, что не уважал копию, а потому, что придумывал любой повод, лишь находится рядом еще мгновение.       Однако стоило гению открыть рот, как Ло начинает чувствовать себя плебеем, что заставляет скопить всю неподдающуюся логике колющую ревность, обиду и бессонные ночи от загадок, чтобы обратить прежнюю ласковость, с какой начинал, в выстуживающей своим спокойствием голос:             — Помнится, ты как-то упоминал парня, у которого ты «позаимствовал» инициалы… — Звучит более заинтересованно, чем стоило. Ло тотчас осаживает себя, чтобы вместо ответа не получить очередную порцию яда. — Так кто он? Не подумай, не то, чтобы я лезу в твою личную жизнь, но впечатлить самого Джона Дейви Харриса?       Тайна — штука манящая и бесконечно заразительная своим стогом утаенного от поверхностного взора. Хочется впитать в себя ответ на все вопросы, узнать всё скрытое Харрисом от кого-либо ранее и стать нескончаемо единым, как разум и плоть — ибо что есть сердце, коль персть и рассудок не едины?       Харрис с неким недоумением застывает, проворачиваясь корпусом к Лололошке, словно силясь понять подноготную вопроса.             — Я не хочу раскрывать его личность. — Совершенно спокойно, без тени самодовольной улыбки отрезает Харрис.             — Почему?       Ло чувствует себя обделенным; ненужное ему, но безустанно обязательное чувство собственной неудовлетворенности недостатком информации сдавливает горло от поскудной обиды. Вмиг все представления о доверительном контакте, хотя бы по меньшей мере из соображений о моментах, в коих Ло чувствовал себя ближе некуда к копии, разбиваются хрупкими хрусталями иллюзий, точно волна о камни, оставляя в недоумение — так саднит грудь от садисткой натуры Харриса разбивать любой теплый контакт, нещадно обрывая на корню связи и предоставляя заблуждениям, или из-за изнывающегося внутри эго, что он тешал надеждами о своем мастерски выдающемся навыке проникать в доверительный округ к любому? Впрочем, когда тонешь, что до того, кто толкнул тебя — волна или собственная нога? Не единственное ли, что важно — заполненные соленной водой легкие?             — Понимаешь, — растеряв свою напыщенность, тянет Харрис, чтобы начать говорить атипично для себя: плоско, без эмоций, — Когда я кем-то восхищаюсь или кого-то уважаю — я не раскрываю его личности или замашек. Это всё равно, что отдать чужому частицу дорого тебе человека. В том числе, и себя. Пускай люди думают это как о потешной прихоти, право, но она каким-то образом вносит в мою жизнь заурядный романтизм. Пожалуй, единственное способное сделать современную жизнь тем более загадочной и увлекательной, чем она есть — иметь тайны от других.       Дыхание Лололошки встаёт поперек горло от непривычной и сердечной искренности, словно сломанное ребро. Подлинность заползает Дейвисону под кожу, тянется по горящей кипятком около копии крови, сладко оттягивает плоть и мягко покусывает её, что вызывает приятное покалывание. Откровенность выглядит маняще, дурманя голову и подкупая незаслуженную обиду, что смолкает под шквалом созерцающих дум альтер-эго.             — Для меня было взять чужое имя — как написать портрет: ты делаешь это не ради того, кто тебя позировал, а ради себя. Признаю, мой поступок может показаться едва эгоцентричным — но, в существе, какое дело пытаться доказать, что ты не преступник, если общество тебя уже оклеветало? Мое решение отнюдь не было чутким желанием прославить друга, но было продиктовано личным побуждением сбежать от себя прежнего. Имя «Джон» выдает тайну моей уязвимости перед тем парням, потому я скрываю его личность. Оставь я старое имя, я был бы слаб.       Дейвисон лишь спустя долгие мгновения, когда стрелка часов перекусила хребет нескольким горемычным минутам, успевает оправится от шока, едва ли не встречая челюстью половицы — оклематься от порывистой сердечности гения оказалось задачей не из простых. Ураган закручивается в мыслях, сбивая абсолютно не вяжущиеся меж собой фразы в одну затравленную кашицу, что пресмыкающе заискивает на затворках сознания подходящие слова в попытках неумелого угодничества. Но стоило мыслями распасться до того, как они успели сформировать, в голову ударяет пестрое осенение:             — Ты бежал от родного имени и взял чужое? — По-детски невинно переспрашивает Ло, но тут же баритон стремительно начинает набирать обороты. — Но ведь свое брошенное имя ты оставил пустым. И его взял я.       Одна из бровей Харриса взмывает вверх, всем своим видом показывая мыслительные процессы по поводу того, куда клонит копия.             — Смотри, как получается: — окончательно сковывает цепочку в своей голове Ло. — Ты бежал от того, что делало тебя уязвимым, но теперь привязан ко мне как альтернативная версия; к человеку, который носит твое некогда покинутое имя. Круг замкнулся, Джон. Твоя душа всё равно вернулась к тому, от чего ты рьяно прятался. На самом деле, ты просто искал способ полюбить то, от чего отказался.       У Лололошки колотится сердце, заставляя вскидывать импульсивно конечности и обрывать полутона голоса, срываясь то на едва различимый шепот, то на надсадный крик, желая докричаться до альтернативы.       Харрис обдумывает слова, вздыхая. Он не пытается лгать — может, Лололошку он бы и смог обмануть, но от всезнающего нутра не уйти. Оно знает, куда бить, оттого и целится больнее. Вместе нелестных фраз, коих ожидал Лололошка, на устах расцветает персиковая усмешка, которая свойственна Джону. У Джона Дейви Харриса такого оскала не встретишь — он столь самовлюбленный, сколь и пропитан диким, неправильным в своей сути теплом.             — Это ты мне так в любви признаешься? — Открывает глаза с тихим смешком Джон.       Впервые играющая на губах улыбка действительно приобретает самовлюбленный смысл. Однако направлена на того, кто в растерянности с красными ушами пытается оправдаться, чертыхаясь и браня Джона.       Впрочем, как не любить себя, когда в одной комнате с тобой находится такая очаровательная, хоть и местами слишком эмпатичная, чуткая и глупая копия?