Мишево.

Москва, ноябрь. За окнами квартиры на «Планерной» давно погас свет. Миша сидел за своим ipad, но не рисовал — смотрел в одну точку, где на мониторе была открыта переписка с ней. Он нашёл свою альтушку. Ту самую, с чёрными ногтями и пленочной камерой, которая в сториз скидывала фрагменты Бодрийяра под «Молчат Дома». Она училась на коммуникациях, носила серебряную цепочку на узких бёдрах и говорила «окей, бро» так, что у Миши сводило пальцы на стилусе. Встретились в «Пекарне» на Сретенке. Она листала томик Inio Asano, он — свою свежую распечатку манги. Там, где у всех был киберпанк, у Миши был тёплый, почти тактильный панк — с трещинами на страницах, с тонером, который пах железом. — Почему у твоих персонажей такие длинные пальцы? — спросила она, касаясь его руки. — Чтобы держать кисть, — соврал он. На самом деле чтобы обнимать альтушек, но об этом он промолчал. Через два часа они уже пили портвейн в его мастерской около «Электрозавода». Висели раскадровки, справа — стопка отпечатанных спулов, слева — банки с тушью и «Парламент» без фильтра. — У тебя довольно нишево, — усмехнулась она, оглядывая хаос. — Мишево, — ответил Миша, не отрывая взгляда от её губ. Так родилось их слово. «Мишево» — состояние, когда всё одновременно и идеально, и ни о чём, и только между ними. Потом она сказала, что хочет посмотреть, как он рисует обнажённую натуру. Своими руками. На бумаге. Он постелил ватман на пол. Она скинула свитер. Миша замер на секунду, а потом взял уголь. — Сиди смирно. Это эскиз для новой главы. Локация — Москва. В комнате пахло сырой штукатуркой и старым деревом. Миша рисовал жёстко, быстро, почти агрессивно. Она не позировала — она дышала, и каждое движение грудной клетки ложилось на бумагу новым штрихом. Когда он провёл линию по её животу, пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно художнику. — А теперь, — она мягко забрала у него уголь, — я нарисую тебя. — В позе шестьдесят семь? — его голос сел. — Угадал. Позу 67 сложно объяснить, если не почувствовать. Они оба оказались на старом продавленном матрасе, головами друг к другу, на боку, так плотно, что позвоночник Миши чувствовал каждый вздох её спины. Её колено — у его виска. Его ладонь — на её крестце. Зеркальный разворот. Две буквы, которые сложились в одну спираль. Миша наклонился первым — губами туда, где сомкнулись её бёдра. Она ответила сразу же, без кокетства, потому что в позе 67 нет первого и второго. Только одновременность. Её язык нашёл его в темноте комнаты, и Миша выдохнул прямо в неё, коротко и хрипло. Они двигались в ритме, который никто не задавал — он рождался сам. Когда Тити́ (её звали Тити́, и он повторял это имя про себя как мантру) ускорялась, Миша прикусывал нежно внутреннюю сторону её бедра. Когда он замирал, чтобы перевести дыхание, она проводила носом по его животу, заставляя снова выгибаться. — Ми-ша, — выдохнула она в самый низ, и этот звук, вибрация от её голоса прошла через всё его тело насквозь. Он кончил почти сразу после этого. Она — следом, с тихим, разорванным «мишево», которое утонуло в его паху. Ещё минуту они лежали неподвижно в этой перевёрнутой, нелепой, гениальной позе. Потом она сползла вниз и уткнулась лбом ему в ключицу. — Мишево?, — прошептал Миша в её макушку. — Нишево, — произнесла она, уже засыпая. На столе остался недорисованный спред для манги. На шестом кадре должны были быть две фигуры, сплетённые так, что не понять, где чьи руки. Теперь Миша знал, как это рисовать.