Мишево.

Их история с Тити продлилась полтора месяца. Она не ушла к фотографу с синим фильтром. Она просто поняла, что Миша — не её человек. И сказала ему об этом прямо, на кухне мастерской, когда он заваривал ей зелёный чай. — Ты хороший, Миша. Честный. Но мне нужно не это. — А что тебе нужно? — Не знаю. Но когда узнаю — пойму. Она собрала свои вещи — кружку с чёрным котом, пачку туши, плёночную камеру, — поцеловала его в щёку и ушла. Миша не плакал. Он просто сел на пол и просидел так три часа. Потом пришла Софа. Без гречки. Без соевого соуса. Просто села рядом, прислонилась спиной к стене и сказала: — Я же говорила. — Говорила. — И что теперь? Миша пожал плечами. — Не знаю. Рисовать. — Рисуй, — сказала Софа. — А я посижу рядом. Можно? — Можно. Они сидели молча. Потом Софа достала телефон и написала в общий чат: «Миша в порядке. Но гречку всё равно купите». Через час пришли все. Мираслава (Мира) — первая. Она всегда приходила первой, когда кто-то был в беде. Молча села на пол, обхватила колени и уставилась на Мишу своими большими глазами. Ей было страшно за него — не так, как в прошлый раз, но всё равно. Она боялась, что он закроется. — Миша, — сказала Мира тихо. — Ты не виноват. — Я знаю. — Ты правда знаешь? — Да. Просто больно. — Больно — это нормально. Пройдёт. — А если нет? — Тогда мы будем сидеть с тобой, пока не пройдёт. Катя принесла плед, хотя в мастерской было тепло. Она вообще любила приносить вещи, которые не нужны, но создавали уют. Плед она расстелила на матрасе и сказала: — Вот. Чтобы было мягче. И если захочется укутаться — укутывайся. Марина пришла с пачкой зефира в шоколаде. Она всегда знала, что сладкое помогает не сразу, но хотя бы отвлекает. Положила зефир на стол рядом с Мишиным планшетом и ничего не сказала. Просто села в угол на подушку и стала ждать. Риа появилась с плюшевыми кишками в руках, которые мяло и крутила не переставая. Она терпеть не могла эти эмоциональные сцены, но Миша был другом, поэтому она пришла. Встала у окна, посмотрела на него, потом сказала: Арина подошла и села на пол рядом с тахтой. Она не говорила громких слов — просто положила руку Мише на лопатку и держала так несколько минут. Спокойно, без лишних движений. Просто присутствие. Полина (Полина281078) ворвалась с пакетом чипсов и шумом, как всегда. — Мишаня, хватит сохнуть. Я принесла чипсы и всякие штуки. И «Твистер» на всякий случай. — «Твистер»? — переспросил Ефим, который пришёл чуть позже. — А что? Весело. Пока Миша будет плакать, мы будем заплетаться в узлы. Групповая терапия, мать её. Ефим молчал дольше всех. Он стоял у окна, слушая музыку в одном наушнике, и смотрел на ноябрьскую слякоть. Потом пододвинул табуретку и сел напротив Миши. — Слушай, — сказал Ефим. — Я в музыкальной группе, я видел таких. Приходят на концерт, делают умное лицо под «Молчат Дома», а через неделю уже с барабанщиком. Ты тут ни при чём. — Ефим, ты сейчас утешаешь или добиваешь? — спросила Софа. — Утешаю. Не очень получается? — Нормально, — сказал Миша. — Спасибо. Мира достала из рюкзака завернутый в фольгу прямоугольник. — Я испекла, — сказала она. — Brownie. Он, кажется, не подгорел, но я волновалась, так что внутри, наверное, сыроватый. В общем, как и все мы. Миша взял кусок. Откусил. — Вкусно, — сказал он. И это была правда. — Видишь, — улыбнулась Мира. — Хотя бы один плюс в сегодняшнем дне. — Вы пришли, — сказал Миша. — Это уже много плюсов. Компания затихла. Арина всё ещё держала руку на его лопатке. Софа грызла зефир. Риа крутила куб. Полина уже расстилала «Твистер» на полу. — Ну что, — сказала Полина. — Будем играть или так и будем грустить? — Будем играть, — ответил Миша. И впервые за вечер улыбнулся — не широко, но искренне. Через неделю Миша согласился выйти из мастерской. Компания собралась у метро «Планерная» в воскресенье утром. Погода была мерзкая: ноябрь, слякоть, серое небо, которое даже не снежило — просто давило. — Куда мы вообще едем? — спросил Миша, засовывая руки в карманы пуховика. — «Пекарня» на Сретенке, — ответила Арина. — Там хороший лавандовый раф. — Я не пью лавандовый раф. — Будешь, — сказала Софа. — У тебя депрессия, тебе нужны антидепрессанты в виде сиропа. — Софа, это не работает так. — А мне всё равно. Пей давай. Мира шла чуть позади всех, кутаясь в шарф. Ей было холодно и тревожно — не за себя, за Мишу. Она боялась, что он опять замкнётся. — Миш, — позвала она тихо. — М? — Ты как? — Нормально. — Врёшь. — Немножко. — Ничего, — сказала Мира и тронула его за рукав. — Мы рядом. Миша не ответил, но чуть замедлил шаг, чтобы идти с ней вровень. «Пекарня» оказалась маленьким заведением с витриной, полной круассанов, и запахом корицы, который чувствовался ещё на улице. Внутри было тепло. Горел неяркий свет. За стойкой стоял парень. Миша заметил его не сразу — сначала он рассматривал меню. Но потом поднял голову и замер. Парень был высокий, худой. Длинные тёмные волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падали на лицо. Серьга-кольцо в ухе. На губах — блеск, розоватый, будто он только что выпил вишнёвый сок. Ногти аккуратно покрыты чёрным лаком, без сколов. Свитер оверсайз, бежевый, сползает с одного плеча, открывая ключицу. Джинсы с заниженной талией, на ремне — маленькая серебряная подвеска в виде звезды. Он разливал кофе и слегка покачивал головой в такт музыке, которая играла в одном наушнике. Второе ухо было свободно — на случай, если кто-то захочет заговорить. — О, — сказала Арина. — Я знаю этого парня. Данте. Мы пересекались в чате графдизайнеров. Он из Питера недавно переехал, никого здесь не знает. — Он фембой? — спросила Полина с живым интересом. — Ага. И кофе делает хорошо. — Полина281078 одобряет, — сказала Полина, разглядывая Данте с нескрываемым любопытством. — Блеск на губах, лак на ногтях, серьга. И плечо оголённое. Это сильно. — Полина, не пялься, — одёрнула её Арина. — Я не пялюсь. Я изучаю. Это разные вещи. — Ты пялишься, — подтвердил Ефим. — Отстань. Софа, стоявшая чуть сзади, смотрела на Полину с нечитаемым выражением. Она заметила, как Полина оживилась при виде Данте. И заметила, что ей это... не нравится. Не потому, что она ревновала Полину к Данте — нет. Просто Софа привыкла, что Полина обращает внимание только на неё. На их дурацкие переписки в два часа ночи. На то, как Полина приносила ей чипсы, когда Софа засиживалась над курсовой. На то, как однажды Полина сказала: «Соф, если я доживу до тридцати, я хочу, чтобы ты была рядом» Тогда Софа назвала это «дружбой». Сейчас, глядя, как Полина рассматривает длинные пальцы Данте, она вдруг подумала, что, возможно, ошиблась. — Пошли закажем, — сказала Софа резче, чем планировала. Они подошли к стойке. Данте вынул наушник, улыбнулся — не широко, а так, уголками губ, будто знал какой-то секрет, который никому не расскажет. — Привет. Что вам? — Восемь лавандовых рафов, — сказал Ефим. — И один капучино без сиропа. — Тревожный человек? — спросил Данте, глядя на Мишу. Миша поднял глаза. Вблизи Данте был ещё интереснее — родинка под левым глазом, длинные ресницы, и запах от него какой-то сладковатый, но не приторный, будто ваниль и хвоя одновременно. — С чего ты взял? — спросил Миша. — Капучино без сиропа заказывают либо те, кто знает толк в кофе, либо те, кто боится радоваться. Ты не похож на знатока кофе. Повисла пауза. Потом Полина заржала. — Полина281078 заявляет: он тебя раскусил, Мишаня! И вообще, чувак, у тебя стиль. Я ценю. — Спасибо, — сказал Данте, кивнув Полине. — А ты кто в этой компании? — Я Полина. А это Софа, — Полина кивнула в сторону Софы. — Софа, скажи что-нибудь умное, у тебя хорошо получается. Софа, которая всё это время молчала, разглядывая стенд с круассанами, повернулась к Данте. — У тебя лак без сколов, — сказала она. — Это редкость для бариста. Ты или очень аккуратный, или красишь ногти каждые два дня. — Второе, — признался Данте. — Это мой ритуал. Успокаивает. — Я люблю яой 69 одобряет ритуалы, — сказала Софа. — Что? — переспросил Данте. — Ничего. Это мой ник. Можно не обращать внимания. — Трудно не обращать внимания, когда кто-то представляется как «я люблю яой 69», — заметил Данте. Но улыбнулся при этом — уже шире, с искренним любопытством. Миша смотрел на них со стороны. И вдруг поймал себя на мысли, что Данте ему нравится. Не так, как нравилась Тити — тревожно и с предчувствием катастрофы. А спокойно, будто он знал этого человека уже давно и просто забыл. — Ты говорил, что из Питера? — спросил Миша, когда Данте начал готовить заказы. — Ага. Переехал в августе. Учусь на дизайнера одежды, работаю здесь по выходным. — И как Москва? — Шумно, — Данте пожал плечом, не переставая взбивать молоко. — И одиноко. У меня здесь никого нет. Только кот. — Как зовут кота? — Шлёпа. — Серьёзно? — Абсолютно. Он серый, толстый и не любит, когда его берут на руки. Идеальный сосед. Миша усмехнулся. Первый раз за эту неделю — не через силу, а потому что действительно смешно. — Я тоже художник, — сказал Миша. — Мангу рисую. — Покажешь? — Может быть. — Я угощаю тебя капучино, — сказал Данте, ставя перед ним чашку. — И пирожок с вишней. Бесплатно. За знакомство. — Зачем? — Потому что у тебя грустные глаза, — ответил Данте просто. — А я не люблю, когда у красивых людей грустные глаза. Миша не нашёлся, что ответить. Он просто взял пирожок и кивнул. За их спинами Полина шепнула Софе: — Ты видела это? — Видела, — ответила Софа. Голос у неё был странный — не злой, но какой-то сжатый. — Он флиртует с Мишей. — Ага. И Миша не убегает. — Это хорошо. — Соф, у тебя голос не «хорошо». У тебя голос «я сейчас за себя не ручаюсь». Софа посмотрела на Полину. Внимательно, дольше, чем обычно. — Полина281078, — сказала она тихо. — Ты когда-нибудь замечала, что я смотрю на тебя дольше, чем на других? Полина моргнула. — Что? — Ничего. Забудь. Она отвернулась и сделала глоток своего рафа. Полина осталась стоять с открытым ртом. И почему-то почувствовала, что у неё залило щёки теплом. Через три дня после знакомства в пекарне Миша написал Данте в телеграм. «Привет. Это Миша. Из пекарни. Помнишь?» Данте ответил через минуту. «Конечно. Ты тот самый с капучино без сиропа и грустными глазами. Как твоя манга?» «Застрял на одном кадре. Думал, может, покажешь свежим взглядом?» «Сейчас?» «Если не занят.» «Кот Шлёпа спит. Я свободен. Диктуй адрес.» --- Он приехал через час, с бутылкой лимонада и безе. Мастерская на «Электрозаводе» встретила его запахом туши и старых бумаг. Миша стоял у окна, нервно крутя стилус в пальцах. — Проходи, — сказал он. — Извини за бардак. — «Мишево»? — спросил Данте, оглядывая разбросанные раскадровки. — Откуда ты знаешь это слово? — Твоя подруга Софа ляпнула в пекарне. Сказала что-то вроде «у него там мишево, приготовьтесь». Я не понял, но запомнил. — Да, это... — Миша замялся. — Это состояние, когда всё одновременно хаотично и правильно. — Звучит как «дома». — Наверное. Данте прошёл к столу, где лежал незаконченный спред. Две фигуры, сплетённые так, что не понять, где чьи руки. Лица не прорисованы — только намёки. — Это та страница, на которой ты застрял? — спросил Данте. — Ага. Я не знаю, как передать... близость. Чтобы не пошло, но чтобы чувствовалось. Понимаешь? Данте провёл пальцем по планшету — аккуратно, боясь испортить. — У персонажей длинные пальцы. Как у тебя. — Да. — И они обнимают кого-то. — Пытаются. — А кто этот кто-то? Миша подошёл ближе. Остановился в полуметре. — Не знаю. Тот, кто не боится. Данте поднял голову. Вблизи его глаза оказались серыми — не холодными, а тёплыми, как пепел. — А ты боишься, Миша? — Всего. — Например? — Например, что начну обнимать и не смогу остановиться. Или что меня не захотят обнимать в ответ. Данте отложил стилус. Повернулся к Мише всем телом. — Можно я попробую? — спросил он. — Не рисовать. Обнять. Миша не ответил. Он просто стоял, сжав руки в кулаки. Данте шагнул вперёд. Осторожно, как к дикому зверьку. Положил ладони Мише на плечи — мягко, почти невесомо. Потом притянул к себе. Миша выдохнул — шумно, будто долго задерживал дыхание. Его руки сами поднялись и легли Данте на спину. Длинные пальцы нащупали позвонки через тонкий свитер. — Хорошо? — спросил Данте ему в шею. — Не знаю. Страшно. — Я не укушу. — Я боюсь не этого. — А чего? — Что привыкну. Данте отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. — А это плохо? Миша молчал несколько секунд. Потом его руки скользнули выше — к затылку Данте. Он запустил пальцы в его волосы, выбивая пряди из пучка. Потом наклонился и поцеловал. Сначала неловко, пробуя. Данте пах ванилью и хвоей, блеск на губах оказался чуть липким и сладким. Потом глубже — так, что Миша забыл, где находится. Данте ответил. Без спешки, без напора. Просто раскрылся навстречу, позволяя Мише самому решать, как далеко заходить. Когда они оторвались друг от друга, у обоих сбилось дыхание. — Ты целуешься лучше, чем рисуешь, — сказал Данте хрипло. — Врёшь. — Немножко. Но ты правда хорошо целуешься. Они стояли посреди мастерской, обнявшись, и смотрели друг на друга. Миша заметил, что лак на ногтях Данте сегодня был не чёрный, а тёмно-вишнёвый. И блеск на губах почти стёрся — остался только намёк. — Данте, — сказал Миша. — М? — Я хочу... Я не знаю, как сказать. — Скажи как есть. — Я хочу быть ближе. Сильно ближе. Данте кивнул. Не смутился, не отвёл взгляд. — Тогда покажи мне, где у тебя тут место, где можно лечь. --- Матрас в углу мастерской был старый, продавленный, но чистый. Миша постелил сверху плед, который обычно использовал вместо одеяла. Данте скинул свитер — под ним оказалась простая чёрная майка, открывающая тонкие руки и ключицы. Они легли лицом друг к другу. Миша провёл пальцами по ключице Данте, по плечу, по локтю — изучая, запоминая. Данте лежал неподвижно, позволяя. — Почему ты не двигаешься? — спросил Миша. — Жду, пока ты привыкнешь. У тебя глаза испуганные. — Я не испуган. — Ты дрожишь. Миша посмотрел на свои руки — и правда, мелкая дрожь в пальцах. Длинных, художнических, которые он так боялся пустить в ход. — Это от голода, — соврал он. — Врёшь, — улыбнулся Данте. — Но пусть. Он взял руку Миши и прижал к своей щеке. Потом повернул голову и поцеловал кончики пальцев — каждый по очереди. Медленно. С закрытыми глазами. У Миши перехватило дыхание. — Данте. — М? — Я хочу… позу 67. Данте открыл глаза. Посмотрел внимательно, проверяя, не шутит ли. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Это... довольно интимно, Миша. Ты уверен? — Я никогда не был ни в чём так уверен. Данте улыбнулся — мягко, без насмешки. — Тогда давай. Но если тебе станет некомфортно — мы останавливаемся. Договорились? — Договорились. Они попробовали снова. В этот раз медленнее. Миша поймал ритм — дыхание Данте, его короткие паузы, то, как он чуть сжимал бёдра, когда Миша делал что-то особенно хорошо. — Так, — прошептал Данте. — Да. Продолжай. Они лежали в этой нелепой, гениальной позе неизвестно сколько времени — может, пять минут, может, полчаса. Миша потерял счёт. Он чувствовал только влажность под губами, солоноватый вкус, и как Данте дрожал каждый раз, когда Миша дышал на него. — Миша, — выдохнул Данте ему прямо в пах. — Я сейчас. Миша не ответил — просто ускорился, повторяя движения, которые заставили бы его самого кончить, если бы он не был так сосредоточен на Данте. Они замерли. В мастерской было тихо — только их сбитое дыхание и шум дождя за окном. Потом Данте рассмеялся — тихо, устало, счастливо. — Ты в порядке? — спросил он. — Не знаю, — честно ответил Миша. — Я никогда... это было… — Странно? — Идеально. Они перевернулись обратно, лицом к лицу. Данте уткнулся носом в Мишину шею. Миша обнял его — обеими руками, длинными пальцами, которые наконец-то нашли того, кто не боялся. — Мишево, — прошептал Данте. — Что? — Твоя подруга Софа сказала, что ты так называешь свои лучшие моменты. Это был лучший момент. Миша поцеловал его в макушку. — Это был лучший момент, — повторил он. --- Они проснулись от того, что Мишин телефон завибрировал на полу — четырнадцать пропущенных от Софы. «Ты жив?» «Я люблю яой 69 требует отчёта» *«Полина281078 тоже переживает»* Миша усмехнулся и кинул телефон обратно. Данте спал рядом, раскинувшись на животе. Его волосы распустились и разметались по подушке. На спине Миша заметил маленькую татуировку — ласточку, почти стёршуюся. — Ты смотришь, — сонно сказал Данте, не открывая глаз. — Немножко. — Я тоже на тебя смотрел, пока ты спал. — И что увидел? — Что у тебя очень длинные ресницы. И ты сопишь во сне. — Не соплю. — Сопел. Мило. Миша лёг обратно и притянул Данте к себе. Тот не сопротивлялся — свернулся клубком, уткнувшись носом в Мишину грудь. — Останешься? — спросил Миша. — Надолго? — На завтрак. На обед. Навсегда, если хочешь. — Слишком быстро, — сказал Данте. — Но завтрак я принимаю. Миша отложил телефон. Поцеловал Данте в макушку. И подумал, что «мишево» — это всё-таки про надежду.