Каспер

Я стояла в подсобке, терла запястье, смотрела на красные следы от пальцев Макнейра. Нотт ушел. Пэнси ушла. Все ушли. Мы заканчивали работу. Я отпустила домой всех, остался только Кристофер, сказал поможет. Он заглянул в дверь. Тихо. В глазах его была какая-то жалость. — Кэс, твой отец приехал. Я кивнула. Ничего хорошего это не значило. Отец вошел через черный вход. Пьяный. Злой. Глаза красные, кулаки сжаты. Я вышла к нему на встречу. Не думала, что он что-то скажет или сделает, он за руку схватил меня и потащил обратно в подсобку. — Пап, — начала я. — Я могу объяснить… Не знаю, что хотела ему объяснить. Не знаю даже из-за чего он злился. — Малфой рассказал, — перебил он. — Ты чуть не сорвала игру с пожирателями. Ты нагрубила. Ты опозорила меня. — Он приставал ко мне! Я защищалась. — Ты никто, чтобы защищаться. Ты моя дочь. Ты делаешь, что я скажу. Он ударил первым. По лицу. Я отшатнулась. — Не смей, — прошипела я. — А что ты сделаешь? Он ударил снова. По плечу. Потом в живот. Я согнулась, но не упала. — Ты похожа на мать, — кричал он. — Такая же стерва. Такая же неблагодарная. Я начала говорить про маму. Сказала, что он был не достоин быть с ней. Он взбесился. Удары посыпались отовсюду. По рукам, по спине, по ногам. Я упала на пол, прикрыла голову руками. Он бил и бил. — Я отправлю тебя к матери! На кладбище! Рядом с ней! Я нашла в себе силы. Встала. И дала ему пощечину. Сильную. Звонкую. Он замер. Не ожидал. — Еще раз тронешь — убью, — сказала я тихо. — Сама. Своими руками. Он смотрел на меня. В глазах — удивление. И страх. Первый раз в жизни он меня испугался. — Убирайся, — сказала я. Он вышел. Я осталась одна. В подсобке. Среди ящиков и бутылок. Синяки пульсировали. Но я не плакала. Я вернулась домой, в свою комнату. Дышать было тяжело. Я не могла уснуть. Лежала на кровати, смотрела в потолок, чувствовала, как болит каждый сантиметр тела. Отец уехал — не знаю куда. Мне было все равно. В доме было тихо. Пусто. Я встала. Пошла на второй этаж, в комнату, которая всегда была закрыта. Комнату матери. Дверь поддалась с третьего раза. Внутри пахло пылью и старыми духами. Платья в шкафу. Книги на полках. На столе — дневник. Кожаная обложка, потрепанные страницы. Я открыла его. Фотографии. Мама — молодая, смеется. Рядом — Лили Эванс. Они обнимаются. Мама с красными волосами, как у меня сейчас. Лили — рыжая, веснушчатая, счастливая. Я перелистывала страницы. Записи. Про школу. Про любовь. Про отца — тогда он еще не был мудаком, она его любила. И одна запись, на которой я задержалась: «Лили сказала мне сегодня: «Ты сильнее, чем думаешь. И однажды тебе придется это доказать. Не бойся, Эмили. Я буду рядом» Я закрыла дневник. Забрала его с собой, хотела видеть напоминание о маме. Вышла из комнаты. Утром в понедельник я собрала вещи и отправилась в Хогвартс. Я почти не спала. Надела толстовку с длинными рукавами — под ней не видно синяков. На запястьях — следы от пальцев Макнейра. На плечах — от отца. Через камин — в Хогвартс. В коридоре никого. Я пошла в спальню, бросила сумку на кровать. Пэнси еще спала. Хорошо. Не нужно отвечать на вопросы. Я не переодевалась. Наплевала на форму. Волосы распустила, хотя в школе никогда так не делала. В Большой зал я не пошла. Не хотела видеть никого. Я шла на зелья, когда из-за угла вышел Поттер. — Привет, — сказал он. Я промолчала. Хотела пройти мимо. — Подожди, — он загородил дорогу. — Ты та девчонка... ну, которая... — Которая что? — я смотрела на него устало. — Которая знает про мою маму. МакГонагалл сказала. Твоя мать была с ней знакома. — И что? — Я хочу поговорить. О ней. — Поттер, я не знаю твою мать. Я знаю только, что моя мама говорила о ней. Что она была добрая. Слишком добрая для этого мира. Что её убили, потому что она отказалась отойти в сторону. Всё. Он смотрел на меня. В глазах — что-то мокрое. — Спасибо, — сказал он тихо. — Правда. Спасибо. — За что? Я ничего не сделала. — Ты сказала правду. Это больше, чем говорят другие. Он ушел. Я осталась стоять в коридоре. Избранный поблагодарил меня. Он даже моего имени не знал. Странный он. Я зашла в кабинет и села за дальнюю парту. Снейп поднял голову, посмотрел на меня. — Мисс Трэворс, список работ на столе. Приступайте. Я кивнула. Взяла пергамент. Пошла к котлам. Варила зелья. Одно за другим. Простые и сложные. Те, что были в программе, и те, которых в ней не было. Снейп не комментировал. Просто смотрел. Руки болели. Синяки на запястьях тянуло от каждого движения. Но я не останавливалась. В обед пришел Нотт. Сел на соседнюю парту. — Ты сегодня не была в Большом зале. — Не хотелось. — Что случилось? — Ничего. — Ты в толстовке. Не в форме. Ты никогда так не ходишь. — Сегодня особенный день. Он замолчал. Смотрел на мои руки. Я спрятала их под стол. — Кассандра... — Тео, отстань. Пожалуйста. Он встал. Вышел. Я осталась одна. Сварила еще одно зелье. Потом еще одно. Я закрыла последнюю колбу, подписала, поставила на стол. Снейп ушел в свой кабинет еще час назад и не выходил. Я была одна. Спина болела. Плечи болели. Запястья — особенно. Каждое движение отдавалось тупой болью. Толстовка под мантией грела, но не спасала. Я взяла сумку, вышла в коридор. Там стоял Нотт. Прислонился к стене, руки в карманах. Ждал. — Ты чего не ушел? — спросила я, проходя мимо. — Тебя ждал. — Я не просила. Он пошел рядом. Я ускорила шаг. Он не отставал. — Кассандра. — Нет. — Я еще ничего не спросил. — И не спрашивай. — Почему ты в толстовке? — Потому что мне холодно. Он остановился. Я прошла еще несколько шагов, потом тоже остановилась. Обернулась. — Нотт, отвали. — Тео, — поправил он. — И я не отвалю, пока ты не скажешь, что случилось. — Ничего не случилось. — Ты врешь. — Мне плевать, что ты думаешь. Он сделал шаг ко мне. Я не отступила. — Ты ведешь себя странно. С тех пор как ты приехала. Ты не была в Большом зале. Ты прячешь руки. Ты... — Я сказала, отвали, — перебила я. Он не отставал. Смотрел прямо в глаза. В коридоре было пусто — все разошлись по гостиным или ужинали. — Я не отстану, пока ты не скажешь правду, — сказал он тихо, но твердо. — Правду? Хочешь правду? — я почувствовала, как внутри закипает злость. Не на него. На отца. На Макнейра. На всё. — Правда в том, что это не твое дело, Нотт. И если ты не прекратишь лезть, я сделаю так, что ты пожалеешь. — Угрожаешь? — Предупреждаю. Он усмехнулся. Эту усмешку я ненавидела. — Ты всегда говоришь «я сделаю», «я убью», «я заставлю». Но ты ничего не делаешь, Кассандра. Только говоришь. Я сжала кулаки. — Ты меня не знаешь. Он был прав. Но я не делал не из-за того что не могла, а потому что не хочу. Нотт хороший, я не хочу с ним общаться, но не буду отрицать, что он нормальный. Он не тот человек, от которого я бы избавилась и забыла. Я не хотела его убивать. — Я знаю, что ты боишься. Не знаю чего, но боишься. Он сделал еще шаг. Я не отступила. — Хватит, — сказала я. — Нет. — Хватит, Нотт. — Скажи, что случилось. Просто скажи. Я не уйду. Я не выдержала. Я ударила его под дых. Резко. Сильно. Так, как учил отец — «если мужик лезет, бей, не думай». Нотт согнулся, выдохнул, схватился за живот. Я наклонилась к его лицу. — Еще раз подойдешь ко мне, еще раз заговоришь — я тебя убью, — сказала я тихо. — Я не шучу, Теодор. Я убью тебя. Своими руками. И закопаю там, где никто не найдет. Он смотрел на меня снизу вверх. В глазах — боль. И удивление. Я развернулась и ушла. Не оглядываясь. Он не пошел за мной. Я зашла в комнату и закрыла дверь. Пэнси сидела на своей кровати, листала журнал. — Кэс? — подняла голову. — Ты где была целый день? — У Снейпа. Зелья варила. — Ты пропустила обед и ужин. — Не хотелось есть. Я начала переодеваться, не подумав. Потом вспомнила и резко одернула толстовку обратно. — А почему ты в толстовке? — спросила она. — Холодно. — В замке тепло. — Мне холодно. Пэнси прищурилась. Я отвернулась, стала разбирать сумку. — Кэс, что у тебя с рукой? — Что? — Запястье. Я видела. Я опустила рукав. Поздно. Она уже заметила синяк. Красный, свежий. От пальцев Макнейра. — Ничего. — Ничего? — Пэнси встала и подошла ко мне. — Покажи. — Отвали. — Покажи, Кассандра. Я не успела увернуться. Она схватила меня за руку и задрала рукав. Потом оттянула край толстовки у ворота. Синяки. Много. На запястьях, на предплечьях, на плечах. Фиолетовые, желтые, синие. — Кэс... — голос у Пэнси сел. — Кто это сделал? — Никто. — Не ври мне! Я вырвала руку. Отошла к окну. — Это отец, да? — Пэнси не отставала. — Это он? Он тебя бьет? Давно? — Пэнси, прекрати. — Не прекращу! Ты ходишь с синяками по всей школе, я видела твою шею на той неделе, а теперь это... Ты думала, я не замечу? Думала, я слепая? — Я думала, тебе все равно, — сказала я тихо. — Мне все равно? — она разозлилась. По-настоящему. — Я семь лет живу с тобой в одной комнате! Я видела, как ты плачешь по ночам! Я знаю, что ты не ешь, когда что-то случилось! И ты говоришь, что мне все равно? Я молчала. — Кто еще знает? — спросила она. — Нотт знает? Поттер? — Никто. Ничего не знают. И не узнают. — Я скажу МакГонагалл. Я развернулась. — Не смей. — Кэс... — Не смей, Пэнси. Поклянись. Она смотрела на меня. В глазах — слезы. Я никогда не видела Пэнси Паркинсон плачущей. — Клянусь, — сказала она наконец. — Но если это повторится, если он еще раз... я сама его убью. — Он уже уехал. Не знаю куда. — Надеюсь, сдохнет. Я усмехнулась. Сквозь усталость. — Возможно. Но не в этом дело. — А в чем? — В том, что я справлюсь. Сама. — Ты не должна справляться одна, — Пэнси подошла и обняла меня. Осторожно, чтобы не задеть больные места. — Я с тобой. Всегда. Я не обняла в ответ.