Каспер

Я не спала почти четыре часа. Этого хватило, чтобы не умереть, но недостаточно, чтобы чувствовать себя человеком. Под глазами — фиолетовые круги, которые Пэнси уже заметила, но промолчала. Пока. В Большой зал я пришла с ней. Села на своё обычное место — ближе к выходу, подальше от всех. На тарелку положила тост, но не ела. Просто смотрела на него. Аппетита не было. Как и всегда после возвращения из поместья. — Ты выглядишь как говно, — сказала Пэнси, намазывая джем на свой тост. Без злости. Констатация факта. — Спасибо, ты меня вдохновляешь, — ответила я, даже не повернув головы. — Я серьёзно. Что случилось в поместье? Ты вернулась вчера и сразу легла. Даже не переоделась. Ты никогда так не делаешь. Она была права. Обычно я возвращалась, переодевалась в домашнее, садилась с книгой. Вчера я просто рухнула на кровать в той же толстовке, в которой уехала. И не шевелилась, пока Пэнси не выключила свет. — Папа приболел, — сказала я привычную ложь. — Я ухаживала. Устала. — Ты всегда так говоришь, — Пэнси откусила тост, жуя, смотрела на меня. — «Папа приболел». «Нужно помочь». «Он устал». Ты никогда не рассказываешь правду. — Потому что правды нет, — я наконец взяла тост. Просто чтобы занять руки. — Всё нормально. Пэнси хотела что-то сказать, но замолчала. Её взгляд скользнул куда-то за мою спину. Я не оборачивалась — и так знала, кого она увидела. Нотт. Он сидел через несколько столов от нас, с Малфоем и Забини. Его взгляд был направлен в мою сторону. Не смотрел — сканировал. Как будто искал что-то на моём лице. Синяки? Усталость? Слабость? Я не отвела взгляд. Взяла тыквенный сок, отпила. Посмотрела на него с таким видом, будто он — пустое место. Он отвернулся первым. Малфой что-то шепнул ему на ухо, дёрнул за рукав. Нотт кивнул, но не ответил. Его челюсть была сжата. — Что между вами происходит? — спросила Пэнси, когда я отвернулась. — Ничего, — ответила я. — И ничего не будет. — Он постоянно на тебя смотрит. Даже сейчас. — Пусть смотрит. У него есть на это глаза. Пэнси усмехнулась, но больше не лезла. Я доела тост. Выпила сок. И пошла на зелья. Кабинет Снейпа пах, как всегда, чем-то горьким и настораживающим. Запах, который не выветривается даже сквозь открытые окна. Банки с заспиртованными тварями стояли на стеллажах, как солдаты на посту. Змея в углу шевелилась, но не смотрела в нашу сторону. Я села на последнюю парту, как обычно. Достала пергамент, чернила, перо. Положила руки на стол — скрывая синяки под длинными рукавами. В класс заходили слизеринцы и гриффиндорцы. Обычный шум, обычные перешёптывания. Поттер сел через ряд, бросил взгляд в мою сторону, но ничего не сказал. Мы не общались. Вообще никогда. Кроме того раза в коридоре. Когда он поблагодарил меня за слова о его матери. Я тогда удивилась. Избранный, герой, мальчик-который-выжил — благодарит серую мышь. Странно. Нотт сел на третью парту, через проход от Малфоя. Я видела его затылок — русые волосы, чуть длиннее, чем у других. Он не оглядывался. Снейп вошёл, когда прозвенел звонок. Мантия развевалась, как крылья летучей мыши. Лицо — обычное каменное. — Откройте учебники на странице триста двенадцать, — сказал он, не повышая голоса. — Сегодня мы говорим о ядах нервно-паралитического действия. Те, кто прочитал параграф заранее, смогут ответить на мои вопросы. Остальные — могут молиться, чтобы я их не спросил. В классе тихо. Никто не хотел, чтобы их спросили. Я пролистала учебник на нужную страницу. Текст был скучным. Академичным. Сухим. Всё, что там было написано, я знала наизусть ещё в четырнадцать. Отец заставил выучить, когда я начала работать за баром — мало ли кто попытается отравить гостей. Безопасность прежде всего. Снейп медленно прошёлся между рядами. Его голос звучал монотонно, как заклинание, которое повторяют слишком много раз. — Итак, кто может назвать три компонента, нейтрализующих яд сладкорога? Несколько человек подняли руки. Пэнси. Драко. Грейнджер из Гриффиндора, разумеется. — Мисс Грейнджер. — Корень мандрагоры, высушенная кровь василиска и настойка лунного камня, сэр. — Десять баллов Гриффиндору, — Снейп даже не посмотрел на неё. — Следующий вопрос. Кто опишет механизм действия яда «Тихая смерть»? Никто не поднял руку. Тишина стала плотной. Снейп остановился. Повернулся. И посмотрел прямо на меня. — Мисс Трэворс. У меня дёрнулась рука. Я не ожидала. Меня никогда не вызывали. Семь лет — ни разу. Я была пустым местом. — Да, профессор? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вопрос был задан, — холодно сказал Снейп. — Я его повторять не собираюсь. Пэнси обернулась ко мне с округлившимися глазами. Дафна Гринграсс замерла с пером в руке. Малфой медленно повернул голову, усмехнулся — он ждал, что я опозорюсь. Нотт не обернулся. Но я видела, как напряглись его плечи. Он слушал. Я выдохнула. Неглубоко. Чтобы никто не заметил. — «Тихая смерть» — яд замедленного действия, — сказала я, подбирая слова. — Попадает в кровь через слизистые или открытые раны. Первые три часа не проявляется. Четвертый — начинается онемение конечностей. Шестой — паралич дыхательной системы. Смерть наступает на восьмой час. Противоядия не существует. Только переливание крови полностью заражённого донора в первые пять часов. В классе было тихо. Так тихо, что я слышала, как Змея в углу шевелит чешуёй. Я не смотрела на Снейпа. Смотрела на свои руки. На синяки под рукавом. — Продолжайте, мисс Трэворс, — голос Снейпа не изменился. Но он не сказал «достаточно». Он сказал «продолжайте». Я подняла голову. — Механизм действия — блокировка нервных импульсов между лёгкими и диафрагмой. Жертва не задыхается — она просто перестаёт дышать. Сознание сохраняется до последнего. Человек умирает с открытыми глазами. Тишина стала другой. Не испуганной — ошеломлённой. Пэнси смотрела на меня так, будто видела впервые. Дафна уронила перо. Забини приоткрыл рот. Даже Малфой перестал усмехаться — просто смотрел, не моргая. Нотт обернулся. Его лицо было спокойным. Но в глазах — что-то новое. Не насмешка. Не любопытство. Что-то горячее. Я не хотела знать, что именно. — Достаточно, — сказал Снейп. Я выдохнула. — Вы сэкономили мне десять минут лекции, мисс Трэворс. Забирайте свои десять баллов Слизерину и постарайтесь не шокировать однокурсников так сильно в следующий раз. Он отвернулся и продолжил лекцию. Я опустила глаза. Сердце билось где-то в горле. Пэнси наклонилась ко мне и прошептала: — Что ты творишь? — Отвали, — шепнула я в ответ. — Ты только что блеснула, Кэс. При всех. Ты никогда так не делаешь. — Устала притворяться, — я взяла перо и уставилась в конспект. Руки дрожали. Пэнси замолчала. Но я чувствовала её взгляд до конца занятия. На перемене обо мне говорили. Я шла по коридору к кабинету трансфигурации, и голоса менялись, когда я проходила мимо. Как волны. Сначала — обычный шум. Потом — приглушённый. Потом — шёпот. — Это она, да? Которая ответила Снейпу? — Та самая серая мышь? — Я думала, она тупая. — Может, повторила по учебнику? Просто запомнила? — С такого не запоминают. Ты слышала, как она говорила? Без запинок. Как будто… как будто делала это раньше. Я не оборачивалась. Не сбавляла шаг. Лаванда Браун стояла у стены с Парвати Патил, и когда я прошла мимо, её глаза расширились. — Это ты? — спросила она громко. — Ты та, с зелий? Я остановилась. Повернулась к ней. — А ты та, которая любит лезть не в своё дело? — спросила я ровно. Лаванда открыла рот, но не нашла слов. Я пошла дальше. Позади послышался смешок. Я не узнала, чей. Трансфигурация прошла спокойно. МакГонагалл не вызывала меня, не смотрела подозрительно. Она только сказала в начале урока: — Я слышала, мисс Трэворс, вы сегодня отличились на зельях. Приятно знать, что вы наконец решили показать свои способности. — Спасибо, профессор, — ответила я, не поднимая глаз. — Не благодарите. Я всё равно буду ждать от вас такой же работы на моих занятиях. Она отвернулась и продолжила лекцию. Я выдохнула. Пэнси рядом записала что-то в конспект и прошептала: — Это был не комплимент. Это было предупреждение. — Я знаю, — ответила я. Вечером я пошла в библиотеку. Мне нужно было закрыть долги. Снейп выдал новый список — яды, противоядия, историю создания некоторых зелий. Я взяла стопку книг и ушла в самый дальний угол, где никто никогда не сидел. Там было тихо. Только шелест страниц и моё дыхание. Я разложила книги веером, открыла первую и начала писать. Реферат за рефератом. Пальцы болели от пера. Глаза щипало от мелкого текста. Я не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. А потом я услышала шаги. Тяжёлые. Неуверенные. Кто-то вошёл в секцию и остановился. Я не подняла головы. Может, пройдёт. Но он не прошёл. — Извини, — сказал голос. Мальчишеский. Знакомый. — Ты та девушка… ну, чья мать знала мою? Я подняла голову. Гарри Поттер стоял в проходе между стеллажами. В руках — книга по защите от тёмных искусств. Он мял её, как будто не знал, куда деть руки. — Было дело, — ответила я и снова опустила глаза в пергамент. Он не ушёл. Постоял секунду. Потом сел на стул напротив — без спроса. — Ты занята, я знаю, — сказал он. — Я просто… МакГонагалл сказала мне. Про твою маму. Что она дружила с моей. Что они вместе учились. Я отложила перо. — И что? — Ничего, — он смотрел на стол. — Я просто хочу знать о ней. О моей маме. Любую мелочь. Я ничего о ней не помню. Только… только зелёный свет. И крик. Моё сердце дёрнулось. Я знала этот звук. Зелёный свет. Авада Кедавра. Мать Лили убили, когда Гарри был младенцем. Мою — когда мне было семь. Разница была в том, что я помнила. Всё. — Твоя мать была добрая, — сказала я, глядя в стол. — Слишком добрая для этого мира. Моя — тоже. Поэтому обе мертвы. — МакГонагалл сказала, что твоя… что она не от Волдеморта умерла. — Не от него, — ответила я жёстче, чем хотела. — От того, кто был рядом. Это не важно. Важно, что они любили. И умерли за то, во что верили. Гарри молчал. Я подняла голову. Он смотрел на меня с таким выражением, от которого у меня защемило внутри. Не жалость. Не любопытство. Понимание. Как будто он знал, каково это — остаться без матери в возрасте, когда ты ещё не умеешь завязывать шнурки. — Ты её помнишь? — спросил он. — Свою маму? Я кивнула один раз. — Я помню её волосы. Красные. Как у меня сейчас. И голос. Она пела мне на ночь. Колыбельную. Я забыла слова, но помню мотив. — Я ничего не помню, — сказал Гарри. — Ни голоса. Ни волос. Ничего. Я смотрела на него минуту. Потом открыла сумку, достала дневник матери. Не сам дневник. Туда я никому не давала заглядывать. Но из него выпала старая фотография. Пожелтевшая, с неровными краями. На ней были две девушки. Одна — рыжая, веснушчатая, с распущенными волосами. Лили. Вторая — с такими же красными волосами, чуть короче, с серьгой в ухе. Эмили. Моя мать. Они смеялись. Обнимались. На заднем плане — Хогвартс, старый, без трещин, каким я его никогда не видела. Я положила фото на стол перед Гарри. — Это она. Твоя мать. И моя. Гарри смотрел долго. Провёл пальцем по краю фотографии. Не поднимая головы, спросил: — Можно… можно она останется у меня? У меня почти нет её фото. Только одно, в альбоме у Сириуса. Я смотрела на него. На его сжатые губы. На дрожащие пальцы. — Забирай, — сказала я. Он поднял голову. В его глазах блестело что-то мокрое. — Спасибо, — сказал он тихо. — Правда. Спасибо. — За что? — я не понимала. — Я ничего не сделала. — Ты поделилась. Это больше, чем делают другие. Он убрал фото во внутренний карман мантии. Встал. — Если тебе когда-нибудь понадобится помощь… я не знаю. Я просто. Я буду рядом. Он ушёл. Я осталась сидеть. Смотреть на пустое место напротив. Странный он, Поттер. Избранный, герой, а выглядит как мальчишка, который потерял мать и до сих пор не может это пережить. Как я. Только я научилась не показывать. В гостиную Слизерина я вернулась поздно. Почти все разошлись по спальням. Только у камина сидел Нотт. Один. Малфоя не было. Забини не было. Только он, огонь и пустое кресло напротив. Я хотела пройти мимо. Не смотреть. Не разговаривать. Но он сказал: — Садись. Не спросил. Сказал. Я остановилась. — Нотт, я устала. Не хочу с тобой спорить. — Я не спорю, — он не повернул головы. — Просто сядь. Я могла уйти. Могла послать его. Могла сделать вид, что не слышала. Но вместо этого я села. В кресло напротив. Огонь отбрасывал тени на его лицо, делал его старше. — Ты сегодня привлекла внимание, — сказал он. — На зельях. Я слышал. — И что? — Ты сама говорила — хочешь быть незаметной. А теперь отвечаешь Снейпу, раздаёшь фотки Поттеру в библиотеке. Ты меняешь правила. Я напряглась. — Ты следишь за мной, Нотт? — Я не слежу. Я замечаю. Это разные вещи. Он повернул голову и посмотрел на меня. В упор. — Зачем ты дала ему фото? Что между вами? — Это не твоё дело. — Всё, что касается тебя, — моё дело, — сказал он тихо, но твёрдо. — С тех пор как я узнал, кто ты на самом деле. С тех пор как увидел тебя в казино. С тех пор как… Он не договорил. Я ждала. Сердце стучало где-то в горле. — С тех пор как я понял, что ты не серая мышь, — закончил он. — Ты — та, кто выживает. Та, кто дерётся. Та, кто не сдаётся. А Поттер… он не знает тебя. Он знает только то, что ты ему показала. Фото мамы. Слёзы в библиотеке. А я знаю всё. Синяки. Отца. Казино. Я сжала подлокотники кресла. — Ты ничего не знаешь, Нотт. — Я знаю, что ты спишь с палочкой под подушкой, — сказал он. — Я знаю, что ты накладывашь заглушающие чары на кровать, когда Пэнси засыпает, чтобы она не слышала, как ты плачешь. Я знаю, что ты не ешь по три дня, когда возвращаешься из поместья. И я знаю, что ты солгала Снейпу про синяки на шее. Я замерла. — Ты ничего не говорил, — сказала я тихо. — Я сказал, что это я. — Ты прикрыл меня. Зачем? Он смотрел на меня долго. Огонь трещал в камине. — Потому что если бы я не сказал, тебя бы исключили. Или отправили к мадам Помфри. А ты бы не выдержала этого расследования. Твой отец… — Не смей говорить про моего отца. — Я не смею, — сказал он. — Я просто… я не могу смотреть, как ты ломаешься. — Я не ломаюсь. — Ты ломаешься. Ты просто очень хорошо это скрываешь. Я хотела встать. Уйти. Ударить его. Но не могла пошевелиться. Потому что он был прав. — Отвали, Нотт, — прошептала я. — Не могу. — Можешь. Просто не хочешь. — Не хочу, — согласился он. Он встал, подошёл к моему креслу, сел на подлокотник. Близко. Слишком близко. — Ты сегодня привлекла внимание. Поттер теперь будет лезть в твою жизнь. Малфой уже шепчется с отцом. А ты… ты меняешь правила. И я не понимаю, зачем. — Потому что я устала, — сказала я. — Устала быть мёртвой. Устала прятаться. Я хочу, чтобы меня видели. Настоящую. — А если настоящую убьют? Я подняла голову. Посмотрела ему в глаза. — Тогда умру настоящей. А не серой мышью в школьной форме. Он молчал долго. Потом опустил руку и коснулся моего запястья. Там, где был синяк от Макнейра. Легко. Почти невесомо. — Ты самая живая из всех, кого я знаю, — сказал он тихо. — И мне страшно за тебя. Я выдернула руку. — Не смей. — Что? — Жалеть меня. Или бояться за меня. Я не твоя девушка. Я не твоя подруга. Я — никто для тебя, Нотт. Просто Каспер. Мёртвая, тупая, серая мышь. Так что оставь свои чувства при себе. Я встала и пошла к спальне. Он не окликнул меня. Не пошёл следом. Но я чувствовала его взгляд на спине, пока не закрыла за собой дверь. В комнате горел ночник. Пэнси спала — или притворялась, что спит. Я не стала проверять. Села на кровать. Достала дневник матери. Открыла на странице, где была вчера. Пальцы дрожали. Я провела по строчкам, которые выучила наизусть: «Не бойся быть той, кто ты есть. И не бойся любить того, кто увидит тебя настоящую». Я закрыла дневник. Положила под подушку. Рядом с палочкой. Потом повернулась к стене. Закрыла глаза. Пэнси зашевелилась через минуту. Села на кровати. — Кэс, ложись спать. Завтра будет новый день. — Я знаю, — ответила я в темноту. — Ты молодец, что дала ему фото, — сказала она тихо. — Поттеру. Ему нужна была эта связь. Я не ответила. — Ты молодец вообще сегодня, — продолжила она. — Снейп. Вся эта тема. Ты перестала прятаться. — Может быть, — прошептала я. Пэнси замолчала. Через минуту я услышала, как её дыхание выровнялось — она уснула. А я лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и думала о том, что сказал Нотт. «Ты самая живая из всех, кого я знаю. И мне страшно за тебя». Я не хотела, чтобы ему было страшно. Я не хотела, чтобы ему было что-то. Но почему-то его слова грели. Как глоток виски после долгой смены. Я закрыла глаза и прошептала в пустоту: — Завтра будет новый день. И надеялась, что это правда.