I’m in love with you, do you think it shows?

В тот момент ничего не существовало в мире Майка, кроме Уилла. Постоянная боль в голове, ставшая теперь такой же его частью, как веснушки на лице или писательские мозоли на пальцах; пронизывающее до костей, затяжное смятение; досада; чувство неправильности. Страх. Всё это исчезло, стекло с него, как вода, пока не осталось одно лишь ощущение – губы Уилла на его губах. Он не чувствовал, что только-только учился целовать Уилла. Тело Майка двигалось без сомнений, инстинктивно и с такой уверенностью, которой в нём не было уже много недель. С того самого пробуждения в больничной койке всё, что он делал, было каким-то рваным и неуклюжим, словно он впервые ступил на эту планету, словно он просто притворялся человеком. Может быть, это то, что просто невозможно забыть в принципе; мышечная память, как езда на велосипеде. А, может быть, нечто более глубинное, такое же автоматическое и фундаментальное, как дыхание. Уилл издал раненый звук, вырванный из самой глубины, и Майк жадно сглотнул его, запрокидывая голову Уилла руками, всё ещё державшими его лицо, чтобы прижаться ближе – куда ж ещё ближе. Его губы были влажными от слюны и такими мягкими, так легко размыкались для него, и Майк бы поглотил бы его всего, если бы мог. То, как Уилл таял в нём, будто он только этого и ждал. Будто ждал Майка. Майк знал, что хочет сделать, с той самой секунды, как увидел Уилла: закутанного в халат, в этих дурацких дедовских тапочках, с влажными волосами, прилипшими ко лбу, с раскрасневшейся и пятнистой от жара и пара кожей после душа. Уилл и так уже выглядел разбитым, ещё до того, как позволил Майку к нему прикоснуться. Виноватый, нервный, обессиленный до такой степени, что его покачивало, но при этом он не отводил взгляда от Майка, держался стойко, несмотря ни на что, и в его зелёных глазах теплилась та же сокрушительная, тихая нежность. Майк не то чтобы понимал, что это значило. Или почему. Он знал только одно: ему очень, очень сильно хотелось поцеловать Уилла. Может быть, больше, чем ему когда-либо хотелось поцеловать кого-либо. Больше, чем он когда-либо хотел чего-либо. После того, как он нашёл коробку в студии, Майк провёл несколько часов, завернувшись в кокон из одеяла в спальне, глядя в никуда. Невозможно было оставаться в здравом уме, зная, что Уилл находится прямо за стеной, двигаясь по квартире с теми тихими звуками, которые Майк уже начинал узнавать инстинктивно: хлопанье дверцей шкафа, привычный ритм шагов Уилла, мяуканье Боуи, требующего внимания. Из каждого угла квартиры шептали призраки: общие ужины, ленивые вечера у телевизора, тихое бормотание их общего языка – языка, на котором говорили лишь двое. Майк уже и не помнил, когда наступил переломный момент. Когда страх, гнев и горечь утраты притупились, уступив место чему-то куда более нежному. В тот миг, когда он перестал хотеть накричать на Уилла. И вместо этого захотел его поцеловать. Возможно, процесс начался раньше, чем он осознавал. Эти чувства, должно быть, принадлежали ему изначально. Вшитые в саму ткань его существа, настолько глубоко, что даже память не смогла их вырезать. Целовать Уилла Байерса было так, будто где-то глубоко внутри разожгли огонь. Будто Майк годами носил в себе топливо, которое бесполезно плескалось где-то в животе, а скольжение губ Уилла стало той спичкой, которая упала ему в горло и наконец подожгла всё это, и языки пламени опалили его изнутри. Всё это было чересчур, слишком быстро, всепоглощающе в своей неистовости и пылу, но Майк понял, что просто не в силах остановиться. Магнитное притяжение Уилла тянуло его к себе днями – неделями – безжалостно и разъедающе, и он был неимоверно слаб, чтобы сопротивляться. – Майк, – выдохнул Уилл, и Майк скорее почувствовал это, чем услышал – горячее дуновение дыхания Уилла на своих губах. Это только сильнее разожгло его голод. Он не мог сдержаться: склонил голову и прижался губами к щеке Уилла, к линии его челюсти, пробуя на вкус чистую влагу после душа. Он понятия не имел, что, чёрт возьми, делает. Это казалось почти инстинктивным. Уилл снова прошептал его имя, и его голос дрожал; он тоже наклонил голову и поцеловал уголок губ Майка, прежде чем снова впиться в губы. – Майк, – прошептал он между поцелуями. – Майк. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Майк прижался лбом к лбу Уилла, наслаждаясь тем, как они, кажется, дышали друг в друга, ощущая вздымающуюся и опускающуюся грудь Уилла и его тепло – так близко. Он чувствовал, как дрожат руки Уилла. Интересно, чувствует ли Уилл, как дрожит он сам. Потом голова Уилла откинулась назад, к стене, прочь от Майка. Он выглядел удручённым, – будто отстраняться было для него больно физически, – с туманной головой, полуприкрытыми и расфокусированными глазами. Взгляд Майка беспомощно упал туда, где губы Уилла были красными и припухшими, влажными от поцелуев. От поцелуев Майка. Голова шла кругом. Невозможно было думать о чём-то, когда Уилл смотрел на него из-под ресниц и проводил подушечками пальцев по своим губам – касался того места, где Майк целовал его. Майк хотел поцеловать его снова. Целую вечность Уилл вглядывался в его лицо, изучая, ища что-то. В его ореховых глазах застыл безмолвный вопрос: «ты мой Майк?» – и у Майка всё оборвалось внутри. Потому что нет. Ответ был тот же: нет. Поцелуй с Уиллом потряс его, пронзил током, прямо как в фильмах, но никакого волшебного потока воспоминаний не возникло. Никаких кинематографичных кадров из их общей жизни. Никакого поцелуя истинной любви. В тот момент, однако, он почувствовал себя Майком Уилла. Но он всё ещё не мог вспомнить их первый поцелуй, или как впервые сказал Уиллу, что любит его, или переезд в квартиру. Он не мог вспомнить, как целовал Уилла на том уродливом оранжевом диване у Нэнси. Он не мог вспомнить, как изучал тело Уилла, или все те годы, что они провели вместе, строя эту жизнь, которая была настолько их, настолько переплетённой, что её призраки обитали в каждом уголке квартиры. Всё, что у него было, – это осколки чувств. Воспоминания, которые казались запертыми где-то вне досягаемости, размытые по краям каждый раз, когда он пытался за них зацепиться. Инстинкты. Он не был Майком Уилла. Или, может быть, был. Может быть, всегда был. Грудь Майка всё ещё вздымалась и опускалась, почти тяжело, словно он не мог отдышаться. Уилл выглядел не менее взволнованным; румянец спускался до самой шеи, глаза расфокусированы, губы красные и припухшие. Несколько секунд никто из них не решался пошевелиться. Майк хотел поцеловать его снова. – Нам нужно... – Уилл сглотнул. – Нам нужно притормозить. – Да, – пробормотал Майк. Он заставил себя сделать шаг назад, но в тот же миг пожалел об этом, заскучав по теплу тела Уилла. – Я... извини. Уилл тут же нахмурился. – Тебе не нужно извиняться, Майк. – Нет, я… – Майк провёл рукой по лицу. Шок начинал потихоньку возвращаться, царапая края его зацелованного, онемевшего мозга. Внезапно слова показались невозможными. – Я просто... я не... Уилл смотрел на него, всё ещё прислонившись к двери, терпеливо ожидая. Майк заставил себя снова взглянуть на него. – Я всё ещё ничего не помню, – признался Майк. Произнести это вслух было отвратительно. – Я думал, все воспоминания просто... я не... – Всё в порядке, – перебил Уилл, прерывая водоворот мыслей Майка, его выражение смягчилось до чего-то о боли нежного. – Тебе не надо за это извиняться. – Но я хочу. – Майк выдохнул дрожащим голосом. Он вновь чувствовал себя потрясённым, словно его выбили из колеи. – Господи, – пробормотал он, облизывая губы. – Я не знаю, как... как объяснить... Уилл, казалось не задумываясь, протянул к нему руку. На мгновение она зависла в воздухе, почти не касаясь Майка, словно ожидая чего-то. Разрешения, возможно. Через мгновение Майк чуть подвинул свою руку, встретив ладонь Уилла. Что-то в нём, кажется, расслабилось. Его пальцы были тёплыми на коже Майка. – Всё в порядке, – сказал Уилл, такой же искренний, как и всегда, сжимая его ладонь. – Нет. Нет, я не могу... я... – Майк закрыл глаза. Пытаться говорить об этом было слишком тяжело, почему-то. Вес руки Уилла на его руке действовал успокаивающе. – Наверное, я просто хотел узнать, как это, – наконец признался Майк. – С тех пор... – С тех пор? Майк снова открыл глаза. Когда его взгляд встретился со взглядом Уилла, выражение лица Уилла почти разорвало его пополам. Его большие, ореховые глаза были широко раскрыты, застряв между чем-то, что, как думал Майк, могло быть страхом и надеждой. Майк не был уверен, видел ли он когда-либо Уилла таким растерянным. – С тех пор, как увидел ту фотку. С нами. Та фотография растоптала его. Больше, чем что-либо другое: любовные записки, маленькие подарки, безделушки из воспоминаний, к которым у него не было доступа... То фото на чёртовом оранжевом диване Нэнси и Джонатана растоптало его. Не потому, что он испугался, хотя поначалу так, в общем-то, и показалось. Не потому, что он чувствовал отвращение, или злость, или стыд, или любую другую из тех уродливых эмоций, к которым привык за эти годы. А потому, что он выглядел таким счастливым, что на это было больно смотреть. До травмы Майк не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя счастливым. По-настоящему, искренне счастливым. От их искалеченного детства до того, как Эл бросила его, от неспособности найти своё место в колледже до каждого тревожного, горького момента между всем этим – Майк всегда был несчастен. Неустойчив, словно он был слишком велик для своей кожи. Словно он был создан неправильным, фундаментально сломанным, каким-то образом. Но на том фото он узнал себя. Впервые он узнал себя. Он узнал себя в том, как он держался – непринуждённо, свободно, развалившись на диване с раздвинутыми ногами, как бы занимая пространство. Он узнал себя в одежде, которую носил, и в том, как были уложены его волосы. Но по большей части Майк узнал себя в том, как его рука уверенно лежала на плече Уилла, и в том, как он смотрел на него – так мягко, совершенно потерявшись в нём, прильнув к нему всем существом. В том, что он любил Уилла так же, как умел любить в детстве: открыто, громко и без остатка, не пытаясь что-либо скрыть или приуменьшить. Это, понял он, было самым болезненным. Тем, что не давало ему покоя. Что он наконец, наконец-то принял правильные решения для себя, наконец был счастлив – и ничего из этого не мог вспомнить. – И? – прошептал Уилл, и впервые за этот вечер он выглядел по-настоящему напуганным. Его рука упала с руки Майка. – Это было... Ты... – Уилл издал короткий, самоуничижительный смешок. – Чёрт. Теперь я тот, кто не может выдавить из себя слова. Майк улыбнулся – слабо, неуверенно. – Понравилось ли мне? – подсказал он. Уилл закусил губу и кивнул. Майку хотелось сказать так много. Он хотел сказать: «Я чувствовал себя так, будто горю». Он хотел сказать: «Мне страшно, но я хочу повторить», и «Это всегда так? Всегда как тот миг перед падением на американских горках?» Вместо этого он снова посмотрел на припухшие губы Уилла и беспомощно выдохнул: – Да. У Уилла перехватило дыхание. Майк хотел поцеловать его. Как только Майк открыл в своём сознании ящик под названием Уилл Байерс, его стало невозможно закрыть снова. Оглядываясь назад, он не понимал, как мог не замечать всего этого. Для Майка теперь спальня явно выглядела полуобитаемой. Одна сторона шкафа стояла почти пустой – Уилл тихо перетащил свои вещи в гостевую комнату. Кое-что всё ещё упрямо оставалось: старая толстовка, висящая среди курток Майка, и один носок Уилла, выглядывающий из-под того, что Майк мог предположить, было стороной кровати Уилла. А их зубные щётки стояли вместе в подставке у раковины, вплотную. Майк провёл неловко много времени, разглядывая их, когда обратил внимание. Это должно было быть противно – знать, что их использованные зубные щётки иногда соприкасаются. То, от чего он, возможно, скривился бы в средней школе. Но, наверное, это уже было не столь важно, раз они уже обменялись слюной. Раз они уже целовались. Потому что это было то, что они, очевидно, делали. Они целовались. И, очевидно, они делали гораздо больше, судя по жизни, окружавшей его. На следующий день после того, как он нашёл коробку, оставшись один в спальне с Уиллом по ту сторону стены, Майк смог представить всё это в пугающе интимных деталях. Он почти чувствовал это: вспышки чего-то, ощущения. Каким, должно быть, был взгляд Уилла после поцелуя, какие звуки он мог издавать. Он понятия не имел, было ли это воспоминанием, пробивающимся к нему, или фантазией, которую он сам придумал. Может быть, он извращенец. Но он так не думал. В любом случае, ничто из этого не шло в сравнение с реальностью. То, как Уилл таял в его руках. До этой недели Майк даже не знал, что в квартире есть пожарная лестница. Он как-то небрежно обронил, что хотел бы подышать свежим воздухом, и Уилл моргнул, глядя на него, прежде чем неопределённо махнуть рукой в сторону окна в кухне. Когда Майк спросил, почему они никогда ею не пользуются, Уилл сухо ответил: «Потому что, мне кажется, с тебя хватило гипсов, спасибо». Выйдя на неё впервые, Майк понял, о чём говорил Уилл. Металл тревожно заскрипел под его весом, ржавый и потрёпанный непогодой, и вся конструкция, казалось, качнулась. У него ёкнуло сердце. Даже не оборачиваясь, Майк чувствовал, как Уилл беспокойно застыл у него за спиной, с полуподнятыми руками, словно готовый поймать Майка, если тот поскользнётся. Что, учитывая недавнюю историю Майка, было вполне справедливо. Осторожно Майк опустился на узкую платформу, свесив ноги. Вид был довольно особенным даже всего в двух этажах от земли. Казалось, они странным образом оторваны от города внизу, парят над всем этим. По дорогам ползли машины, их фары постепенно загорались с наступлением сумерек. Заходящее солнце заливало город золотисто-оранжевым светом, отражаясь в окнах напротив, пока вся улица не начинала светиться. Рядом с ним металл лязгнул, когда Уилл вылез следом, а затем устроился рядом – достаточно близко, чтобы их плечи соприкасались. Уилл принёс с собой синий мягкий плед, выцветший от времени, и через секунду аккуратно накинул его на колени. От него слабо пахло порошком и чем-то ностальгическим, что Майк начинал узнавать как просто Уилла. Чуть дальше по улице возвышалось недостроенное здание, обёрнутое в леса и плёнку. Видимо, он пропустил момент, когда началась стройка. За последние несколько недель он проводил часы, глядя из окон их квартиры; когда улицы вокруг и стены их квартиры казались ему одновременно началом и концом мира. – Я прихожу сюда подумать, – сказал Уилл через некоторое время. – Ты тоже раньше сюда ходил. Когда тупил над своей рукописью. Ты сидел здесь часами, что-то «писал», – он сделал воздушные кавычки пальцами, – но, в основном, думаю, просто курил сигареты и жаловался. Майк издал удивлённый смешок. – Я курил? – Три недели, да. Майк мог представить: пожарная лестница, темнота, распластавшаяся перед ним, сигарета в руке. Он понятия не имел, было ли это воспоминанием или разыгравшимся воображением. Становилось всё труднее разделять эти две вещи. – Зачем я это делал? Уилл пожал плечами. – Ты говорил, что так чувствуешь себя интеллектуалом. – О Боже. – Ты кашлял после каждой затяжки. Майк простонал, откидывая голову на кирпичную стену. Это было глупо даже по его меркам. Рядом с ним Уилл тихо рассмеялся. Это был хороший звук, смех Уилла. Он скучал по нему. Этот звук ему нравился. Майк натянул плед повыше на колени, когда вечерняя прохлада начала пробираться внутрь. Майк задумался о том, какой была бы их жизнь летом. Долгие, тёплые вечера, закаты. На мгновение он почти смог это почувствовать: призрачное тепло солнца на шее. Внизу, снаружи, одна из их соседок, женщина, которую Майк начинал смутно узнавать по ежедневным прогулкам, болтала со своей подругой; красивой женщиной с длинными тёмными волосами. Время от времени их плечи соприкасались, когда они шли, и их пальцы касались, и они обменивались взглядами чуть дольше, чем требовалось. Ему было интересно, были ли они с Уиллом такими же очевидными. – Итак, – сказал Майк. – Итак, – эхом отозвался Уилл. Если бы Майк не чувствовал себя таким подавленным, он мог бы рассмеяться. Как вообще должен проходить такой разговор? Рядом с ним Уилл засмеялся, но это прозвучало немного сдавленно. – Майк, я... – он покачал головой. – Даже не знаю, с чего начать. Майк тоже не знал. Это было непомерно давяще – вся грандиозность происходящего. Он боялся. – Я боюсь, – наконец признался Уилл. Иногда Майку казалось, что Уилл умеет читать его мысли. Даже не задумываясь, Майк протянул руку и накрыл ладонь Уилла своей. Взгляд Уилла немедленно метнулся вверх, чтобы встретиться с его. – И я, – сказал Майк. – Мы можем бояться вместе, да? В выражении Уилла было что-то мучительно нежное, когда он кивнул. – Да, – прошептал он. – Да. Ладно. Бояться вместе. Они посидели там ещё какое-то время, рука Майка всё ещё лежала поверх руки Уилла под пледом. Майк не мог заставить себя убрать её. Уилл молчал. Он ждал, когда Майк заговорит первым. Это было настолько в духе Уилла, что Майку хотелось засмеяться, заплакать и поцеловать его одновременно. Майк провёл бесчисленные часы, уставившись в потолок, прослеживая трещины снова и снова, пока не мог видеть их с закрытыми глазами, пытаясь придумать, как сказать это правильно. Каждый раз терпел неудачу. Было трудно пытаться объяснить это Уиллу, когда он сам не всё понимал. Не совсем. – Я даже не знаю, с чего начать, – сказал Майк, качая головой, слегка смеясь, потому что всё это казалось таким абсурдным. – Это же всего лишь я, – сказал Уилл, болезненно искренне, как это часто бывало. Почему-то это помогло. Что-то ослабло в груди Майка. На мгновение он закрыл глаза, настраиваясь, затем: – Иногда я чувствую, что живу чужой жизнью, – начал Майк. – Будто я примеряю чужую обувь. Как будто есть все эти решения, которые кто-то принял, все эти вещи, которые кто-то сделал. И мне просто приходится жить с этим выбором, понимаешь? Пальцы Уилла тотчас сжались вокруг его. – Не то чтобы я не согласен с ним, – быстро сказал Майк. – Честно говоря, выбор вполне хороший. Классная карьера. Неплохая квартира. Кот. – Он замолчал, его глаза метнулись к глазам Уилла. «Ты» осталось невысказанным. Майк не был уверен, готов ли он озвучить это сейчас. – Звучит как хорошая жизнь. Счастливая. Наверное, сильнее, чем я когда-либо мог себе представить. Выражение лица Уилла помрачнело. – Ты заслуживаешь хорошей жизни, Майк. – Я знаю, знаю. – И знал ли он – да, вроде. Отвлечённо, в глубине души. – Наверное, я просто... – он рассеянно теребил выбившуюся нитку. – Наверное, я просто никогда особо на неё не надеялся. Мгновение оба молчали. Затем Уилл придвинулся ближе и переплёл их пальцы. Майк секунду смотрел на их соединённые руки, прежде чем продолжить. – Думаю, я злился на тебя, – медленно сказал Майк. – Сначала. За то, что ты скрывал это от меня. За то, что не сказал правду. За... – он взглянул на него. – За ложь. Что-то похожее на страх промелькнуло на лице Уилла, так быстро, что Майк точно бы упустил бы это, если бы не смотрел так пристально. Почти без усилий Уилл вернул своему лицу более нейтральное выражение, кивнув Майку, чтобы тот продолжал, – но Майк видел напряжение в том, как Уилл покусывал нижнюю губу. Майк слишком сильно заботился о нём, чтобы позволить Уиллу так себя чувствовать, и он сжал его руку. – Но я не думаю, что на самом деле злился, – поспешил сказать он. – На тебя, я имею в виду. Думаю, я просто злился. В целом. Уилл выглядел так, будто хотел что-то сказать, может быть, извиниться, но Майк знал, что если он остановится, то уже не сможет продолжить. Это и так было непросто, если честно. Он хотел быть храбрым. Майк не знал, что сейчас отражалось на его лице, но, должно быть, оно было достаточно умоляющим, потому что Уилл промолчал, закусив нижнюю губу. – И это было странно, – продолжил Майк, слова вылетали из него почти без раздумий. Он надеялся, что на этот раз прозвучит менее неуклюже. – Я думал обо всём снова, и снова, и снова. Просто смотрел на стену в своей – в нашей спальне. Думал, понимаешь? Пытался всё осознать, всё это. Тебя и меня. Всё, что изменилось. Себя, с образованием, с работой, с… с котом. Себя, как... – всё ещё было неудобно об этом даже думать, не говоря уже о том, чтобы говорить. Но Уилл смотрел на него, в его глазах всё ещё был страх, и Майк обещал себе ещё в детстве, что никогда не позволит Уиллу снова бояться, пока он рядом. Он облизнул губы и продолжил: – Себя, как гея. Уилл кивнул, придвигаясь чуть ближе, пока они не оказались прижаты друг к другу. – Не думаю, что всё осознал, – признался Майк, отчётливо слыша, как дрожит голос. – Не полностью. Боже, он уже прошёл через столько терапии, сколько любому девятнадцатилетнему парню и не снилось. Через неё прошли все, по решению суда. Интересно, была ли она у него в колледже, в те годы, которые он не помнит. Интересно, понадобится ли ему ещё, теперь. Наверное. – Во мне была эта постоянная боль, – продолжил Майк, и внезапно смотреть на серьёзное лицо Уилла стало слишком тяжело. Он мог читать своего лучшего друга – своего парня – своего Уилла – лучше, чем кто-либо. Он не хотел видеть выражение его глаз. Вместо этого он взглянул на город. – Это так, так хуёво – знать, что есть что-то, что я всё ещё не помню. Но не знать, что именно. Я чувствовал, чувствовал, что во мне дыра, понимаешь? Чего-то не хватало. И это было... – Майк уставился на здание напротив. На то, как в квартирах постепенно зажигался свет, один за другим. – Это был ты, наверное. Мне не хватало тебя. Это было то, вокруг чего он ходил кругами с тех пор, как обнаружил ту фотку. Может быть, даже с тех пор, как очнулся в больнице. Он не помнил, как любил Уилла, но каждый день скучал по нему. – И вот в чём дело, – продолжил Майк, глубоко вздохнув, стараясь успокоиться. Он взглянул на Уилла, не сводил с него глаз, отслеживая каждое движение. – Я всё думал о том, что... Друзья не врут, да? Уилл не врёт. Не мне. Уилл закусил нижнюю губу так сильно, что Майк подумал – она вот-вот треснет и закровит. Он гадал, какие слова Уилл сдерживал. Но он был эгоистом – не мог остановиться. Не сейчас. – Так если Уилл не врёт, почему же он это сделал? Почему ты это сделал? И я могу думать только об одном. Только об одной причине. Уиллу, кажется, было дурно – не меньше, чем Майку. Почти не задумываясь, Майк придвинулся ближе, настолько, насколько это было возможно, их пальцы всё ещё переплетались под пледом. Уилл смотрел на него своими большими, блестящими глазами, искусанная губа раскраснелась, руки дрожали там, где они сжимали ладони Майка. Уилл был... разным. Упрямым. Скрытным, когда боялся. Жертвенным до безрассудства. Но он не был жестоким, и он определённо не был эгоистом, ни в коем случае. Он не относился небрежно к тем, кого любил. Особенно к Майку. Возможно, было бы легче, если бы Уилл сделал это из стыда или эгоизма. Но это не вязалось с ним. Никак. Не с Уиллом. В голове Майка звучало эхо – пренебрежительное цоканье отца и плач матери. Но это было не воспоминание, по крайней мере, не то, что к нему вернулось, – и он подавил его, отдышавшись, даже когда оно оседало рядом с уже густой тошнотой в животе. – Я думаю, – опять заговорил Майк, и его сердце ёкнуло. – Я думаю, это потому, что ты пытался защитить меня, да? Потому что... Потому что ты... Любишь меня, – Майк тяжело сглотнул. – Так ли... Я прав? Что ты сделал это, потому что любишь меня? Боже, это будет отстойно, если Майк ошибается. Он надеялся, что не ошибался. Из Уилла вырвался сдавленный звук – что-то среднее между смехом и всхлипом. – Да, люблю. Я люблю тебя. Всегда любил. Пульс Майка затрепетал. – Ты думал, это меня сломало бы, да? – предположил Майк. Уилл затаил дыхание. Майк знал его как свои пять пальцев. Даже лучше. – Ты думал, что если я очнусь и узнаю о нас, о... – живот Майка скрутило. – Обо всём, это будет как-то слишком. Уилл издал грустный, влажный смешок. – Мне сказали, что ты можешь вообще не очнуться, Майк. У тебя была травма мозга. Я не мог... – Уилл провёл рукой по лицу. – Я бы себе никогда не простил, – начал он, его голос дрожал, – если бы это стало последней каплей. Майк вспомнил предупреждения доктора Харриса о его хрупком разуме, и у него вывернуло желудок. – Когда ты проснулся, – продолжил Уилл тихо, – ты посмотрел на меня как на незнакомца. Будто не знал, кто я. – Уилл, я знал тебя. – Ты понял, о чём я. Майк понял. – Все – моя мама, твой начальник, наши друзья... Они всё спрашивали меня, что ты помнишь. Врачи тоже задавали вопросы. А я просто... – Уилл сглотнул. – Я не мог этого сделать. Я не мог быть тем человеком, который довёл бы тебя до грани. Который сделает тебе больно. Я не мог быть тем, кто расскажет тебе обо всём, что ты потерял, – Уилл уставился на их руки. – Я не мог быть тем, кто посмотрит на тебя и скажет: «Ах да, кстати, Майк, теперь тебе нравятся мужчины. И мы вместе. У нас общая жизнь и кот», – Уилл запнулся. – Я не смог бы в глаза тебе посмотреть. У Майка сжалось горло. Впервые он задумался, выжил бы он, если бы услышал всё это за один день. – Я побоялся, – признался Уилл. – И, и я был эгоистом, так что прости, Майк. Прости меня. Было ужасно думать об Уилле в таком положении. О его Уилле, которому он обещал никогда больше не причинять боль, — одиноком и напуганном. Чёрт. Чувствуя тошноту, Майк на мгновение опустил голову, а затем снова посмотрел на Уилла. – Не говори так, – сказал Майк, качая головой. – Не говори, что ты эгоист. Мгновение Уилл просто смотрел на него, словно медленно обрабатывая то, что Майк сказал ему. – Я в это не верю, – произнёс Майк и сам удивился тому, насколько убедительно он звучал. – Я думаю, ты пытался защитить меня. Глаза Уилла немедленно наполнились слезами. Его нижняя губа дрожала. – Может быть, это было неправильно, – Майк пожал плечами. Блять, он понятия не имел, было это неправильно или нет. Он понятия не имел, что бы сделал он. Если бы Уилл оказался на той больничной койке, если бы Уилл был тем, кто чуть не погиб, кто потерял всё... – Я даже не знаю, можно ли было вообще поступить правильно. Эта ситуация ебанутая. Просто ебанутая. И... Уилл смотрел на него, часто моргая, чтобы сдержать слёзы, уже блестевшие на ресницах. – Уилл, – позвал Майк, чувствуя отчаяние по причинам, которые сам до конца не понимал. Ему хотелось только одного – притянуть Уилла к себе, заключить в объятия и держать до тех пор, пока этот измученный, совершенно разбитый взгляд не сменится чем-то другим. Для Майка это не было чем-то новым. С самого детства он не выносил видеть Уилла таким подавленным. Особенно когда сам был причиной его грусти. Он смотрел на профиль Уилла, на то, как он опустил подбородок к полу, словно пытаясь спрятаться от Майка. Но это было невозможно. Майк знал его слишком хорошо. – Эй, – прошептал Майк, намеренно смягчая голос. – Уилл? Услышав своё имя, Уилл снова взглянул на него, всё ещё быстро моргая. – Да? – Тебе, наверное, было так страшно. У Майка скрутило живот, когда слёзы, которые Уилл отчаянно пытался сдержать, наконец пролились, тихо и покорно скатившись по щеке. Уилл сделал глубокий, дрожащий вдох и произнёс: – Да что там мне, это же… – Уилл, – перебил Майк; беспокойство скрутило его живот при мысли о том, что Уилл пытается преуменьшить это – страх, боль – как он всегда делал в детстве. Но теперь они взрослые. Майк знал лучше. Медленно, но твёрдо он сказал: – Как же тебе было страшно. И вот все слёзы, скопившиеся в глазах Уилла, хлынули. Майк беспомощно наблюдал за тем, как они падали на колени Уилла, на плед. Он с силой прижал ладонь к щеке, размазывая влажные дорожки по коже. Майк ничего не хотел так сильно, как притянуть Уилла к себе и держать в объятиях, пока слёзы не иссякнут, пока это мучительное выражение не исчезнет с его лица. В нём всегда жил этот инстинкт. Но теперь он осознавал его иначе. Как и многое другое. – Мне было страшно, – признался Уилл через мгновение, голос срывался, дрожал, пока он вытирал слёзы рукавом. – Мне никогда... – он пристально смотрел на пол, куда-то чуть дальше ног Майка. – Мне никогда ещё не было так страшно. Для всех них – но особенно для Уилла, который столько пережил, – это было серьёзное заявление. Они прошли через многое. Майку хотелось обнять его. Просто держать за руку стало невыносимо мало. Даже до того, как он нашёл фотографию, в Майке уже грызло смутное желание сделать что-то – он не мог дать этому название, какое-то царапающее чувство, заставлявшее притянуть Уилла ближе, обнять крепче. Чего-то не хватало. Чего-то большего, чем мимолётное объятие или рука Уилла в его руке поверх матраса. Было трудно утешать Уилла без прикосновений. – Я знаю, это эгоистично, – сказал Уилл, быстро добавляя: – Погоди, – когда Майк собрался заговорить. Он поднял голову, чтобы снова встретиться взглядом с Майком, и его зелёные глаза сияли, слёзы всё ещё слипали ресницы. – Я знаю, это эгоистично, но я... я... Мысль о том, что ты не... О том, что ты никогда больше не поцелуешь меня... Никогда не полюбишь... – из груди Уилла, будто из самой глубины души, вырвался всхлип. – Майк... я... В этот самый момент Майка осенило. Боже, он не помнил многого. Были вспышки. Были рваные, смутные воспоминания. Утиный пруд, случайный солнечный воскресный день. Пререкания из-за груш в продуктовом магазине. Дни у моря, песок между пальцами ног. Рождество с Байерсами. Всё возвращалось обрывками: бессвязными, лишёнными контекста, возможно, бессмысленными. Это не имело значения. Ему не нужны были воспоминания, чтобы знать, как это делается. Как утешить Уилла, как собрать его заново. Как любить его. В конце концов, он делал это с самого детства. Уилл всё ещё смотрел на него своими невероятно широкими глазами, в уголках которых собирались слёзы, и у Майка заныло в груди. Большая часть того, что он помнил о поцелуях, была неловкой. Неуклюжие засосы с Эл – слишком много языка и слюней, и пьяные поцелуи в переполненных клубах в колледже, после которых он чувствовал себя опустошённым и одиноким. Но это был Уилл. Это был Уилл. Майк отпустил его руку. Какую-то секунду, не думая, Уилл попытался снова ухватиться за неё, прежде чем, кажется, остановить себя, и лицо его исказилось. Майк медленно взял его за подбородок. Напряжённое выражение на лице Уилла исчезло, и он моргнул, глядя на него, удивлённый. Шум города словно притих вокруг них, растворившись где-то на заднем плане, пока всё, что слышал Майк, было гулом крови в ушах. – Майк? – прошептал Уилл, дрожа. Прежде чем Майк успел передумать, прежде чем когти страха снова впились в него, он наклонился, притянул Уилла к себе и прижался губами к мягкой полноте его губ – бережно и решительно, совсем не так, как тогда у двери их ванной. Тогда поцелуй был отчаянным; он лихорадочно пытался что-то доказать себе, что-то понять. На этот раз он просто хотел быть ближе к Уиллу. До боли, до самой глубины костей. Уилл издал тихий звук и немедленно прижался губами к его губам. Майк ощущал солёный привкус его слёз, прерывистое дыхание. Было немного неудобно делать это здесь, на пожарной лестнице. Металл был холодным в ночном воздухе, и он всё никак мог найти угол, под которым не нужно будет выкручивать всё тело и терпеть боль в плече. Может быть, ему стоило сначала отвести Уилла в другое место. В гостиную. Или в спальню. Или в студию, дышащую прекрасным искусством Уилла, его прекрасной душой... Затем губы Уилла приоткрылись для него, и все мысли, сомнения, вся боль растаяли, как масло на солнце. Он чувствовал, как Уилл его касался: сначала, как якорь, скользнул по руке, затем провёл по шее, а после запустил руку в кудри, остановившись на затылке, как ему и нравилось. Голова кружилась – от прикосновения чужих губ, от их вкуса. – Уилл, – выдохнул Майк, когда они разорвали поцелуй. Никто из них не стал отстраняться: они дышали в унисон, прижавшись лбами. Всё приобретало куда больший смысл, когда они были близко. Майку хотелось целовать его снова, и снова, и снова, пока кусочки не встанут на свои места, пока всё снова не станет понятным. Глаза Уилла изучали его лицо. – Прости, – прошептал он, и Майк чувствовал жар его дыхания на коже. – Прости, Майк, мне так... – Ты прости, – прошептал Майк, перебивая его, закрывая глаза, позволяя ощущению близости Уилла окутать себя. – За ту херь, что я сказал. За то, что ты справлялся с этим один. За то, что был... идиотом. – Ты не... – Уилл усмехнулся и покачал головой. Он отстранился достаточно, чтобы посмотреть Майку в глаза. – Пожалуйста, Майк. – В его взгляде было что-то умоляющее, что-то отчаянное. – Прости. Может быть, думал Майк, Уиллу это было нужно. Уиллу нужно, чтобы Майк понял. Даже если Майк не соглашался – Уиллу было нужно, чтобы он понял. И, чёрт. Майк никогда не мог ему ни в чём отказать. – Всё хорошо, Уилл, – сказал он, искренне, настолько искренне, насколько мог, так же искренне, каким был Уилл, всегда. – Я понимаю. Всё хорошо. Облегчение мелькнуло в глазах Уилла, и он весь словно обмяк, расслабился, подавшись вперёд, к Майку, привалившись к нему, спрятав лицо в изгибе его шеи, которая быстро стала влажной, – от слёз Уилла. Майк почти чувствовал, как облегчение разливается по нему тёмными, тяжёлыми волнами. Осторожно он обнял Уилла и позволил ему плакать, пока небо не стало чернильно-чёрным. Было что-то успокаивающее в том, чтобы лежать на кровати и видеть, как Уилл смотрит на него в ответ, тёплый и настоящий, совсем рядом. Их руки протянулись навстречу друг другу, и Уилл выводил замысловатые узоры на коже запястья Майка, следуя по линиям его вен, рисуя формы, которые Майк хотел бы рассмотреть. Он пытался объяснить, каково это – забывать; видеть бесформенные пятна и цвета, вспышки света и звуков, которые не значат ровным счётом ничего. Это было трудно. В этой жизни, в 1994 году, по-видимому, он был писателем. Хотелось бы, чтобы это помогало словам складываться легче, но как бы не так. Он всё так же запинался, как и всегда. Уилл, впрочем, слушал с неизменным терпением, кивая, хотя было темно, и Майк едва мог его разглядеть. Эмоции в груди казались почти ошеломляющими, теперь, когда плотина прорвалась; поток, который, похоже, заполнил каждую клетку его тела. – Можно тебя кое о чём спросить? – прошептал Майк через некоторое время. – Конечно, – прошептал Уилл в ответ. – Наш первый поцелуй, – губы Майка покалывало. – Эм... не сегодняшний. Настоящий первый. – Сегодняшний чувствовался как настоящий первый, – прошептал Уилл, и Майк слышал улыбку в его голосе. – Но да, конечно. В чём вопрос? – Не могу его вспомнить, – прошептал Майк. – Но... – он замолк. – Но? Майк вгляделся в темноту. Ему хотелось видеть лицо Уилла. – Был ли я, эм. – Майк заставил себя звучать нейтрально. Он не хотел выглядеть слишком нетерпеливо. Не хотел обнадёживаться. – Я ничего не помню, – повторил он, – но был ли я... Была ли на мне рубашка в сине-жёлтую полоску? Дыхание Уилла перехватило. У Майка в животе всё перевернулось. – Да, – выдохнул Уилл, и Майк почувствовал это всем своим существом. Руки Уилла дрожали, когда его пальцы сжались вокруг запястья Майка, прямо над пульсом. – Да? Это было немного. Ощущение тёплого солнца на шее дурацкая рубашка, которую он купил на свою первую зарплату летней подработки – он не мог поверить, что надел её для их первого поцелуя. – Да, Майк. Была. Секунду Майк не мог дышать. Это было так немного. Воспоминание даже не было завершённым – он не помнил ничего важного: как выглядел Уилл, каково это было – наконец сказать «пошло оно всё» в тот первый раз и поцеловать его. Это было немного. Но это было его.