Pussyboy Shane Hollander

Шейн Холландер родился в семье, где хоккей был религией, а коньки выдавали раньше, чем соску. Он был желанным. Долгожданным. Единственным ребёнком у двух бет — отца и матери. Шейн ничего не помнил о своём рождении. Но мама — Юна Холландер, бойкая женщина с сильным характером — помнила всё. Она рассказала ему эту историю, когда ему исполнилось двенадцать. Сидела на краю его кровати, гладила по голове и говорила тихо, чтобы папа не слышал: — Ты знаешь, что ты особенный? — Я знаю, что я омега, — буркнул Шейн, отворачиваясь к стене. В двенадцать он уже ненавидел это слово. — Нет, — мягко сказала мама. — Я не про омегу. Я про твоё тело. Омеги мужчины уже давно были настолько редки, что такое выходило за рамки нормы. Конечно, Шейн не мог знать, что помимо гормонов его от остальных мальчиков отличало и кое-что другое. Юна рассказала ему про атипичное развитие. Про то, что когда он был эмбрионом, что-то пошло не так — или, может быть, именно так, как нужно. Вместо мужских гениталий у него сформировались женские, омежьи. И внешние, и внутренние. Полные. Вагина, матка, яичники. Типичный для омеги гормональный фон. Но всё остальное — вторичные признаки, телосложение — осталось мужским. — Ты, как и любая омега, можешь забеременеть, — сказала мама. — Если не будешь предохраняться с альфой. Но это значит, что ты можешь и зачать. Твоя матка полноценна. Шейну было двенадцать. Его больше волновало, как пройти силовую подготовку, чем мысль о беременности. — И что мне теперь делать? — спросил он. — Жить, — улыбнулась мама. — И запомнить: ты не урод. Ты не ошибка. Ты — мой сын. И ты прекрасен таким, какой есть. Не бойся дать отпор тем, кто думает иначе.  Шейн тогда засмеялся. Он ещё не знал, как сильно ему понадобятся эти слова.

***

Течка пришла к нему в четырнадцать. Шейн сидел в раздевалке после тренировки, когда живот скрутило горячей, тугой волной. Между ног стало влажно — мгновенно. И вместе с этим — запах. Сладкий, тяжёлый, омежий. Он ударил в нос ему самому, и Шейн понял: это чувствуют и другие. Он едва успел добежать до туалета, прежде чем его вырвало от накатившего жара и страха. Сидел в кабинке, дрожа, обхватив себя руками, пока партнёры недоумённо переглядывались у раковин. — Кто-то течёт, — сказал кто-то из альф. — Прямо на льду было. — Да ну, Холландер? Омега? Быть не может. Смешки. Шейн сжимал кулаки и молчал. Мама на следующий же день отвела его к врачу. Эндокринолог, специалист по омегам, долго смотрел анализы, качал головой. — Атипичное развитие, — сказал он. — Внешние половые органы женские. Внутренняя репродуктивная система как и у всех омег. Гормональный фон — мужской с омежьими пиками. Мы подберём блокаторы, но нужно понимать: идеально они работать не будут. — В каком смысле? — спросил Шейн. — В обычной жизни ваш запах будет нейтральным. Как у беты. Но во время течки — нет. Блокаторы не смогут полностью подавить такой сильный выброс, учитывая ваше нетипичное развитие. И ещё: при интенсивных физических нагрузках, когда тело разогрето и пульс зашкаливает, защита может давать сбой. — То есть на льду? — переспросил Шейн. Врач развёл руками. — На льду — да. Особенно если вы попадёте в овертайм или будете играть на пределе. Но самое опасное не это. — Что тогда? — Юна заметно нервничала. Шейн наверное впервые видел мать такой: не собранной и готовой бороться за него, а просто волнующейся за своего ребёнка женщиной. — Поскольку ваш сын — не обычная омега, не женщина, блокаторы повлияют на его здоровье сильнее. Они не рассчитаны на мужчин. Течка без них может закончиться для него летально.  Холландер замер. До этого момента ему казалось, что его положение не могло быть хуже, чем уже было. Оказалось — могло быть вообще всё.  — Только вам решать, готовы ли вы на это. — пожал плечами эндокринолог. Но Шейн кивнул. Выбрал самую сильную схему: уколы раз в месяц, таблетки дважды в день. Мама научила его делать инъекции, потому что в команде никто не должен был знать. С тех пор Шейн жил по правилам. Перед каждой игрой — двойная доза. После игры — душ, но только после того как раздевалка опустеет. Дома — увлажнители воздуха и нейтрализаторы запаха в комнате. Но иногда блокаторы не справлялись.

***

Первый раз это случилось в шестнадцать. Тренировка была изнурительной — три овертайма подряд, Шейн выложился на сто процентов. В душевой он снял плавки, чтобы помыться, и в этот момент дверь открылась. Вошёл альфа из его команды. Остановился. Втянул носом воздух. — Ты… — сказал он, глядя на Шейна, на его тело, на то, чего не должно было быть между мужских ног. И повторил: — Ты омега. Шейн не ответил. Просто оделся и ушёл. На следующий день вся команда знала. Не потому, что альфа рассказал — он не рассказывал. Но запах не врёт. Те, кто был возле душевой, почувствовали. А слухи в хоккейной раздевалке расходятся быстрее, чем шайба залетает в ворота. С тех пор началось. Не открыто — открыто никто не говорил. Но косые взгляды, шёпот за спиной, «осторожные» шутки про омег на льду. Тренер смотрел иначе. Сокомандники перестали толкаться в раздевалке рядом с ним. Шейн делал вид, что не замечает.

***

Запах альф бывает разным. Но дело было не только в запахе. Шейн ненавидел альф не за то, как они пахнут. Он ненавидел их за то, как их взгляд меняется, когда они понимают, кто он. За этот маслянистый, сладковато-гнилой оттенок, который появлялся в их феромонах в тот самый момент, когда они решали, что он — добыча. «Тебя бы оттрахать — сразу бы поумнел». Это говорили ему в лицо, стоило Шейну затупить на льду. Любая заминка стоила ему оскорблений.  Шептали в раздевалке. Писали в соцсетях с анонимных аккаунтов. У Холландера больше не было права на ошибку.  Каждый раз, когда Шейн чувствовал этот запах посягательства, его выворачивало наизнанку. Не потому, что запах был резким. А потому, что он означал: этот альфа видит в тебе не человека. Он видит дырку, в которую можно войти. Однажды его вырвало прямо на лёд во время матча, когда альфа из команды соперника, пролетая мимо, наклонился к уху и прошептал: «Я чую тебя, омежка. Блокаторы не спасают, когда ты так выкладываешься». Шейн вытер рот и пошёл забивать гол. Забил. Два. Но ночью он сидел в душевой, включив воду на максимум, и смотрел на свои трясущиеся руки. Каждый переход из одной юниорской команды в другую заканчивался одним и тем же. В раздевалке на сборах он мылся только в три часа ночи, когда все спали. Сокомандники привыкали. Сначала они думали, что он просто стеснительный. Но каждый раз, когда кто-то из альф входил в душ раньше, чем он ожидал, сердце ухало в пятки. Потом они, в конце концов, узнавали, что он омега. Не все, об этом не любили говорить в открытую, как о чем-то настолько непривычном. Парень - омега. Но достаточно, чтобы он чувствовал себя вечно на грани.

***

Илья Розанов появился в его жизни как чёрт из табакерки. Шейну было восемнадцать. Шёл молодёжный чемпионат мира. Русский — крупный, широкий в плечах, с тяжёлым взглядом и кривой усмешкой — вышел на лёд, и Шейн сразу понял: альфа. Альфа, который даже не пытается подавлять свою природу. Они столкнулись у борта. Илья въехал в него плечом — жёстко, по-взрослому, не извинился. Шейн оттолкнулся клюшкой, готовый к драке. Их глаза встретились. И в этот момент блокаторы дали крошечный сбой. Шейн выложился за первые десять минут так, как будто играл финал. Пульс зашкаливал, тело горело. И сквозь нейтральный запах, совсем как у беты, пробился слабый, едва уловимый аромат — мёд и молоко. Илья замер на секунду. Втянул воздух. Посмотрел на Шейна так, будто видел впервые. Шейн почувствовал это — его взгляд, его интерес — и вжарил ему клюшкой по ногам. — Смотри на шайбу, — сказал он сквозь зубы. Илья оскалился. С того дня началась война. Но это была странная война. Илья не знал, что Шейн — омега. Он думал, что Холландер — просто бета, у которого иногда проскальзывает что-то странное в запахе. Но что-то в Шейне притягивало его, бесило, заставляло терять голову. Они сталкивались на каждом турнире. Каждый матч между их командами превращался в битву — не просто за шайбу, а за что-то личное. Шейн забивал Илье, а потом ехал на него, улыбаясь, дразня, провоцируя. Илья толкал его в борт, хватал за форму, шипел что-то по-русски. И каждый раз, когда их глаза встречались, между ними пробегало напряжение — такое плотное, что можно было резать ножом. Однажды после матча они случайно оказались вдвоём в подтрибунном коридоре. Илья прижал его к стене — не больно, но не оставляя сомнений, кто сильнее. — Почему ты пахнешь странно? — спросил он, наклоняясь к шее Шейна. — Ты не бета. — Отвали, — сказал Шейн, толкая его в грудь. Но Илья не сдвинулся. — Ты пахнешь как… — Он замолчал, не подбирая слов. — Как что? — усмехнулся Шейн. Розанов молчал. Не говоря ни слова,  посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Когда я на льду, я хочу тебя убить, — сказал он. — Или трахнуть. Не могу понять. Шейн замер. Сердце ухнуло куда-то вниз. Он оттолкнул Илью — на этот раз сильнее — и сказал: — Попробуй убить. У тебя лучше получится. И ушёл, чувствуя спиной его взгляд. А ночью не спал, думая о запахе хвои и о том, как низко звучал голос Ильи.