Pussyboy Shane Hollander

Финал. Гостиница. Без пятнадцати четыре утра. Илья Розанов не спал. Вместо этого он стоял в коридоре, уставившись в экран телефона, где горело сообщение от Холландера: «Номер 1410. Приди. Пожалуйста». Он постучал. Дверь открылась почти сразу. Илья шагнул внутрь и сразу понял. Течка. Воздух в номере был густым, как сироп. Едва дверь захлопнулась, как запах омеги — мёд, молоко, что-то цветочное и одновременно острое, пряное — ударил в ноздри так сильно, что у Ильи потемнело в глазах. — Ты позвал меня, — сказал Илья, с трудом заставляя себя не сгрести Шейна в охапку прямо на пороге. Шейн стоял у стены, вжавшись в неё спиной, и дрожал. Не наигранно, а по-настоящему — крупно, как в лихорадке. Лицо мокрое от пота, глаза красные, с выступившими слезами. Он кусал губу так сильно, что выступила кровь. — Я не могу больше, — сказал Шейн. Голос сел, сорвался. — Я вколол блокаторы. Принял всё, что мог. Но цикл сбился. И я… я сейчас умру, если не… — Если не альфа, — закончил Илья. Шейн закрыл глаза. Кивнул. — Я перепробовал всех, — прошептал он. — Ходил по барам, нюхал альф, надеясь, что кто-то не вызовет у меня рвотный рефлекс. Каждый, Илья. Каждый альфа на этой планете заставлял меня блевать. — Кроме меня, — сказал Илья. Это был не вопрос, это было утверждение. Розанов понимал, что к чему. Шейн открыл глаза. В них стояли слёзы. — Кроме тебя. Поэтому я ненавижу тебя больше всех. Потому что твой запах — единственный, от которого у меня подкашиваются колени не от страха. Илья сделал шаг вперёд. — От чего тогда? Шейн посмотрел на него — сломленный, мокрый, абсолютно беззащитный — и выдохнул: — От желания.

***

Илья подошёл ближе. Не торопясь. Не хищно. Так подходят к раненому зверю — осторожно, давая время уйти. Шейн не ушёл. — Покажи мне, — сказал Илья. Холландер не мог понять, просьба это была или приказ.  Шейн смотрел на него секунду. Две. Пять. А потом медленно, словно раздеваясь перед казнью, стянул спортивные штаны и бельё за один раз, переступая через одежду.  Илья посмотрел вниз и опустился на колени.  — Что ты… — прошептал Шейн. — Посмотреть, — ответил Илья, и его голос вибрировал от возбуждения. — Можно? Между ног Шейна не было того, что Илья привык видеть в раздевалках. Там, где у альф и большинства парней-бет висел член, у Холландера… было гладко. Ничего лишнего. Только выбритый лобок и под ним — влажная, розовая, набухшая складка. Полные, симметричные малые половые губы, сходящиеся вверху в маленький, напряжённый бугорок клитора. Ниже — вход. Маленький, узкий, блестящий от естественной смазки. Шейн дрожал под его взглядом. Не прикрывался. Не прятался. — Боже, — выдохнул Илья, словно в молитве, так будто то, что находилось у него перед лицом было самым прекрасным, что ему когда-либо доводилось видеть.  — Замолчи, — выдохнул Шейн, закрывая лицо собственными ладонями. Всё его тело дрожало крупной дрожью. — Знаю. Урод. Ошибка природы. Я должен был родиться девчонкой, омегой или нормальным мужиком, а получился… — Красивым, — закончил за него Илья, проводя кончиками пальцев по горячей влажной складке. Розанов не стал ждать. Не стал спрашивать разрешения. Он просто придвинулся ближе, так, что его лицо оказалось ровно напротив того места, которое Шейн всю жизнь прятал. Он провёл кончиком носа по влажной складке, втягивая воздух. Запах мёда и молока ударил в голову, и у Ильи закружилось. Он приоткрыл рот и коснулся языком — чуть-чуть, пробуя. Шейн вздрогнул. Вцепился в плечи Ильи, не зная — оттолкнуть или притянуть ближе. — Не надо… — выдохнул он, но это «не надо» звучало как «не останавливайся». — В первый раз? — спросил Илья, поднимая глаза. Шейн кивнул. — Никто… ни разу. Я никому не показывал. Никогда. Ты первый, кто… — Кто увидел твою киску? — мягко закончил Илья, и от этого слова — такого прямого, такого грязного, такого правильного — Шейн всхлипнул. — Ещё, — прошептал омега охрипшим голосом. — Пожалуйста. Не останавливайся. Илья не остановился. Он лизнул ещё раз — шире, от самого низа, где бился пульс, до маленького напряжённого бугорка вверху. Шейн охнул, бёдра дрогнули. Язык у Ильи был широким, горячим, настойчивым. Он водил им по влажной розовой плоти, изучая, пробуя, привыкая к вкусу. Шейн пах сладко и чуть солоновато — как мёд с морской солью. Илья вылизывал его медленно, смакуя, не пропуская ни миллиметра. Он мягко, почти невесомо накрыл ртом клитор, чувствуя, как Шейн дрожит под ним. Провёл языком вдоль складки, затем круговыми движениями — сначала медленно, потом быстрее, набирая темп Шейн застонал. Громко, срываясь на хрип. Пальцы в волосах Ильи сжались, притягивая его ближе. — Ты… — начал он, но слова потерялись в очередном стоне. Илья снова лизнул клитор — тот самый маленький бугорок, который выдавал всё напряжение Шейна. Тот был чувствительным, почти болезненным от возбуждения. Но Илья не давил. Он едва касался его кончиком языка, дразня, заставляя Шейна выгибаться и скулить. Рукой Илья держал Шейна за бедро, поглаживая большим пальцем нежную кожу с внутренней стороны. А языком выводил узоры на пульсирующих складках — то мягко, то настойчивее, то быстро-быстро, как кот лакает молоко. Холландер уже не мог стоять нормально — он облокотился на стену, руками держась за плечи Ильи, то отстраняя его, то притягивал ближе, ноги подкашивались, мир сузился до одной точки — горячий рот между ног. — Я сейчас… — выдохнул он. — Ещё немного… Илья обхватил губами клитор и слегка пососал. Шейн кончил. Тихо, без крика — только всхлип и долгий, содрогающийся выдох. Бёдра тряслись, пальцы вцепились в волосы Ильи так, что было больно. На складках проступило еще немного смазки, она была тёплая и прозрачная, и Илья слизал её одним движением— медленно, будто хотел вылизать Шейна дочиста. Он поднял голову. Губы блестели, подбородок был мокрым. Глаза — тёмные, расширенные. — Красиво, — сказал он. Голос сел от возбуждения. — Ты такой красивый. Шейн смотрел на него сверху вниз — разбитый, мокрый, абсолютно голый. И не мог вымолвить ни слова. — Ложись, — сказал Илья. Он поднялся с колен и потянул Шейна к кровати.

***

Шейн лёг на кровать, глядя на сбросившего одежду Розанова снизу вверх. Испуганно. Жадно. Член альфы, твердый, с крупной красноватой головкой, уже налился кровью, крепко стоял и касался живота. Капелька смазки блестела на кончике. — Я не знаю, влезет ли, — сказал он. — Она маленькая. Там никогда ничего не было. Даже пальца. Илья опустился на колени перед кроватью, раздвинул бёдра Шейна. — Не волнуйся, — сказал он спокойно. — Влезет. Он коснулся входа пальцем. Шейн вздрогнул. Илья медленно погрузил указательный палец внутрь — легко, почти без сопротивления. Течка сделала своё дело: стенки киски были мягкими, скользкими, податливыми. Шейн закусил губу и замер. — Дыши, — сказал Илья. Он добавил второй палец. Шейн зашипел сквозь зубы — резко, словно по-кошачьи, и всё его тело напряглось. Мышцы, еще не до конца отошедшие после оргазма, сжались, блокируя движение. — Не зажимайся, — сказал Илья. — Я не специально, — выдохнул Шейн. — Это рефлекс. Илья наклонился и поцеловал его. Не в губы — в уголок рта, в щеку, в скулу. Коротко, сухо, успокаивающе. — Solnyshko, расслабься и не спеши. Ты не пускаешь меня и делаешь себе больно. Шейн не понял ласкового слова, но выдохнул. Медленно, практически через силу. Мышцы внутри разжались — чуть-чуть, но достаточно. Илья подвигал пальцами глубже. — Вот так, — сказал он. Он растягивал его долго. Спокойно. Три пальца вошли без крика — только тихие, сдавленные выдохи Шейна. Когда Илья мог свободно ими двигать, Шейн качнул головой: — Достаточно. Я хочу по-настоящему. Илья убрал пальцы. Устроился между его бёдер, направляя член. И в этот момент Шейн упёрся ладонями в его грудь: — Нет. Я хочу быть сверху. Хочу контролировать глубину, темп.  Илья посмотрел на него. Не спорил. Просто перекатился на спину. — Хорошо. Давай.

***

Шейн навис над Ильёй. Одна рука на груди Розанова — скользкой от пота, горячей. Другой он придерживал член Ильи у входа в киску. Головка упёрлась во влажное, пульсирующее место — и Шейн на секунду замер. Он медленно начал опускаться. Сначала на сантиметр, затем на два.  Несмотря на течку, головка вошла тесно, туго, вынудив Холландера снова зашипеть сквозь зубы. На грани «терпимо». Илья не двигался. Лежал, сцепив руки за головой, и смотрел. — Не спеши, — сказал он негромко. Шейн опустился ещё ниже. Член вошёл наполовину. Стало сухо. Трение — неприятное, почти болезненное. — Не идёт, — сказал Шейн растерянно, с оттенком тревоги. — Сухо. Он хотел приподняться. Но не успел. Илья сел резко, без предупреждения. Одним движением притянул Шейна к себе, обхватив его талию двумя широкими ладонями. Большие пальцы легли на низ живота, чуть выше лобка. Илья сдавил — не больно, но ощутимо. Шейн ахнул. Почувствовал, как внутри что-то откликается — и смазка потекла. Тёплая смазка приступила на складках омеги, несколько мелких капель вытекло из него, упав на член Ильи. Он слегка опустил Холландера на член, стенки стали скользкими, податливыми. Трение исчезло. — Видишь? — сказал Илья, не убирая рук. — Не надо паниковать. Шейн открыл рот, чтобы ответить какой-нибудь колкостью. Но Илья сжал пальцы на его талии и рванул вниз. Одно движение — резкое, сильное — и член вошёл до упора. Шейн вскрикнул, не от боли, а скорее от неожиданности. От того, как глубоко. И от того, что контроль рассыпался в прах за секунду. Он попытался приподняться. Хотя бы чуть-чуть. Но Илья сжал его бёдра — и не пустил. — Сиди, — сказал он тихо, но твердо. Шейн посмотрел ему в лицо. Глаза Ильи потемнели, зрачки расширились. Альфа. Тот, который полчаса назад целовал его в лоб. Но сейчас маска мягкости слетела — не в жестокость, а в правду. — Ты хотел быть сверху? — спросил Илья, и голос его звучал низко, с хрипотцой. — Будь сверху. Но решаю здесь я. Он не переворачивал Шейна, не менял позу. Он просто взял его за бёдра и начал двигать им вверх и вниз — без резкости, но без спроса. Контролируя каждое движение. Задавая ритм. Шейн вцепился в плечи Ильи, но сила альфы была подавляющей. Илья был шире, тяжелее, сильнее. Он поднимал Шейна почти на всю длину члена и снова натягивал до упора, с каждым разом всё глубже. — Ты… не… можешь… — выдохнул Шейн сквозь стиснутые зубы. — Могу, — сказал Илья и натянул его особенно сильно. Шейн вскрикнул и выгнулся дугой, вцепившись ногтями в его спину. Он пытался замедлиться, пытался взять паузу, но Розанов не давал. Ритм нарастал, член входил глубоко и ровно, и от этого у Шейна темнело в глазах, а из горла рвались хриплые стоны. — Я сейчас, — простонал Шейн. — Кончай, — сказал Илья. И снова натянул его до упора. Шейн кончил. Громко, навзрыд, чувствуя, как вагина сжимает член Ильи в долгом, пульсирующем спазме. Он обмяк, упав грудью на Илью, тяжело дыша, мокрый от пота и слёз.

***

Он думал, что всё. Но Илья перевернул их. Одним движением — сильным, но не резким — он оказался сверху, раздвинул бёдра Шейна шире и вошёл снова. Мгновенно, до конца. Шейн выгнулся, застонав. — Ты кончил, — сказал Илья, нависая над ним. — А я ещё нет. Он начал двигаться. Глубоко. Размеренно. Каждый толчок заставлял кровать скрипеть. Шейн вцепился в простыни, царапая их ногтями. Он был беспомощен под этим альфой — сильным, тяжёлым, неутомимым. — Смотри на меня, — сказал Илья. Шейн поднял глаза. Илья кончил — глубоко, внутри, с низким, протяжным выдохом, вжимаясь в Шейна так сильно, что тот не мог дышать. А потом он почувствовал, как основание члена начинает набухать. Узел. В течку омеги он формировался всегда — природный механизм, чтобы сперма не вытекла. Илья знал это. Знал, но все равно не был готов к тому, что это случится сейчас с Шейном. Узел набухал, расширялся, упираясь во влажные, горячие складки у входа. Шейн почувствовал это. Дёрнулся. — Не дёргайся, — сказал Илья. — Не выйдет, пока не спал. Узел продолжал расти. Расширялся внутри, растягивая вход, фиксируя член внутри омеги мёртвой хваткой. Шейн застонал — не от боли, от странного, почти пугающего чувства наполненности. Узел вошёл полностью — последним толчком. Шейн вскрикнул, вцепившись в спину Ильи. Они лежали так, связанные. Илья — сверху. Шейн — снизу, заполненный до краёв. — Сколько? — прошептал Шейн. — Минут двадцать, — сказал Илья — может быть полчаса.  — Я ненавижу тебя, — выдохнул Шейн. — Знаю, — ответил Илья и поцеловал его в лоб.

***

Шейн не помнил, как отключился. Одна секунда — он ещё лежал под Ильёй, чувствуя, как узел пульсирует внутри, а киска сокращается от микроволн удовольствия. Следующая — темнота. Он очнулся от того, что горел изнутри. Живот скрутило горячей, тугой волной. Между ног мгновенно стало влажно, сердце колотилось. Он сразу понял, что это новая волна течки, уже вторая за ночь. — Чёрт, — прошептал он. Тело трясло. Вагина пульсировала пустотой — ей снова был нужен альфа. Розанов спал рядом. Шейн посмотрел на него — и захотел. Не просто секса. А именно Илью. — Розанов, — позвал он хрипло. Илья дёрнулся, открыл глаза — мутные, сонные. Втянул носом воздух. — Снова, — сказал он. — Да, — выдохнул Шейн. Илья сел на кровати. Шейн сам полез к нему. Течка смыла всё: гордость, ненависть, контроль. Он опустился на колени между ног Ильи. Член альфы уже твердел — запах течки сделал своё дело. Илья взял его за волосы — жёстко, собранной горстью у корней. — Открой рот. Шейн послушался. Илья вошёл не медленно, не аккуратно. Одним толчком — до середины. Головка упёрлась в нёбо. Шейн захрипел, глаза защипало от слёз. — Терпи, — сказал Илья. Он начал двигать бёдрами. Сперва медленно, давая привыкнуть. Шейн давился, кашлял, слюна текла по подбородку. — Смотри на меня, — сказал Илья. Шейн поднял заплаканные глаза. Илья двинулся глубже — так, что член коснулся горла. Шейн замычал, вцепившись пальцами в его бёдра, но не отстранился. Илья вошёл до конца. Замер. Вышел. Вошёл снова. Жёстко. Глубоко. Шейн кончил от этого. Без прикосновений к себе. Просто от того, что его трахали в горло. Судорожно, беззвучно, чуть содрогаясь всем телом. Илья вынул член из его рта — мокрый, блестящий от слюны. — Кончил от того, что тебя трахают в рот? — спросил он, наклоняясь к самому уху. Шейн не ответил. Не мог.

***

Илья встал с кровати. Подхватил Шейна подмышки и посадил на себя. Сверху. Член вошёл в киску омеги легко — она снова была мокрой, открытой, готовой. Шейн пробовал двинуться и снова сморщил лицо, словно от неприятных ощущений. Илья не дал ему продолжить, он обхватил лицо Шейна ладонями — бережно, почти нежно — и заставил посмотреть на себя. — Тебе правда больно? — спросил он тихо. — Или ты просто боишься? Шейн смотрел в его глаза — тёмные, серьёзные. И не смог соврать. — Боюсь, — сказал он. — Я всегда боялся. — Я не сделаю тебе больно, — сказал Илья. — Не тебе. Он поцеловал Шейна — медленно, глубоко. И Шейн почувствовал, как тело расслабляется — по-настоящему, впервые за ночь. — Двигайся, — прошептал Илья ему в губы. — Как хочешь. Шейн начал двигаться. Медленно, неуверенно, пробуя. Член скользил внутри легко, глубоко. Страх отступал. — Я хочу кое-что попробовать, — сказал Илья. — Можно? Шейн кивнул. Илья поднёс руку ко рту, облизал указательный палец. А потом завёл руку за спину Шейна, скользнул между ягодиц. И надавил на анус. Шейн дёрнулся. — Не бойся, — хрипло, но твердо сказал Илья. Палец вошёл внутрь. Было тесно, чужеродно. Шейн зашипел, сжался. Но Илья ждал, пока он выдохнет, и продвинулся глубже. — Дыши со мной, — сказал Илья. Он дышал вместе с Шейном. Кольцо мышц постепенно расслаблялось. Илья пошевелил пальцем внутри — и нашёл ту точку. Шейн закричал. Не от боли. От удара удовольствия. — Нашёл, — сказал Илья. Он начал двигать пальцем в такт движениям Шейна. Член во влагалище. Палец в анусе. А потом Илья шлёпнул его по ягодице. Не сильно. Хлёстко. — За что? — выдохнул Шейн. — За то, что ты такой красивый, — ухмыльнулся Илья. И шлёпнул снова. Шейн охнул. Ягодицы горели. Но вместо боли — тёплый жар. — Ещё, — прошептал он. Илья добавил второй палец в зад омеги. Шейн кончил. Мгновенно, с криком, содрогаясь всем телом. Киска сжала член, задница сжала пальцы. Илья убрал пальцы — медленно, осторожно и толкнулся членом в вагину еще несколько раз.  — Теперь узел, — сказал Илья. — Снова. Ты готов? Шейн кивнул. Основание члена начало раздуваться. Илья приподнял Шейна за бёдра и медленно опустил на узел. Тот вошёл внутрь — туго, до предела растягивая мышцы. Шейн выдохнул. — Готово, — выдохнул он. Илья обхватил его за талию, прижал к себе. Узел пульсировал внутри. — Спи, — сказал Илья. — Я здесь. — Я не усну с узлом внутри, — пробормотал Шейн. Холландер вырубился через три минуты.

***

Шейн проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Горячо. Ровно. Он открыл глаза. Рядом спал Илья. От него пахло хвоей, смолой, корицей. И больше ничем. Шейн выдохнул. Выдохнул так, будто не дышал нормально последние десять лет. Он медленно сел на кровати. Простыня сползла, открывая грудь — всю в красных следах. Между ног саднило. Внутри было странное, непривычное ощущение пустоты. Он посмотрел на спящего Илью. И не почувствовал ничего из того, что должен был чувствовать. Илья зашевелился. Не открывая глаз, протянул руку, нашарил Шейна за талию и притянул обратно. — Не вставай, — пробормотал сонно. — Холодно. — Ты горишь как печка, — сказал Шейн. Илья открыл один глаз. — Как ты? — спросил он. Шейн подумал. — Не тошнит, — сказал он. — Это хорошо, — серьёзно кивнул Илья. — Меня всегда тошнит от запаха альф. Но от тебя снова нет. Илья усмехнулся. Лениво, довольно. — Завтрак? — спросил он. — Блинчики с клубникой, — сказал Шейн. — И кофе. — Понял, — Илья потянулся к телефону, открывая доставку.  Шейн встал, пошёл в душ. Остановился в дверях. — Розанов. — М? — Если ты кому-нибудь расскажешь… — Холландер, — перебил Илья, не поднимая глаз от телефона. — Я занимаюсь хоккеем. Не сплетнями. Иди в душ. Шейн хмыкнул и закрыл дверь. Под струями воды он смотрел, как по ногам стекает розоватая вода. Кровь, оставшаяся на бёдрах после вчерашней ночи. Практически как напоминание о случившемся. Он коснулся пальцами складки между ног. Все ещё саднило. Тело все ещё помнило. Он не знал, что будет дальше. Не знал, смогут ли они снова смотреть друг другу в глаза на льду. Но одно он знал точно. Когда он вышел из душа — чистый, пахнущий гелем и своей собственной омежьей сладостью, — Илья уже сидел за столом. Перед ним стояла тарелка с блинчиками. Шейн сел напротив. Взял вилку. И поймал себя на том, что улыбается. По-настоящему. — Розанов. — Что? — От тебя воняет…— Илья замер в дверях. Он помнил, что Холландера воротило от запаха альф. — сексом. Иди помойся. — Шейн усмехнулся и отвернулся к столу. Где-то глубоко в душе Илья выдохнул. Но Шейну он этого не показал. При омеге он только фыркнул, но послушался. Шейн смотрел, как он уходит, и думал: «Пожалуйста, пусть это не сломает меня». Но глубоко внутри, в том месте, которое болело и помнило каждое движение Ильи, жил другой голос: «А если он заявит, что я — его?» Шейн отодвинул эту мысль. Потом. А сейчас он просто допьёт кофе и почувствует, что в комнате всё ещё пахнет хвоей. И его наконец-то не тошнит.