Pussyboy Shane Hollander

Он не обернулся. Конечно, не обернулся — Илья Розанов никогда не оглядывался. Только дверь щёлкнула, и в комнате стало тихо. Слишком тихо. Шейн стоял у окна, сжимая кружку так, что пальцы побелели. Кофе давно остыл, горький, с противной плёнкой на поверхности. Вдох — и в ноздрях всё ещё хвоя. Его запах. Запах, который въелся в подушку, в плед на диване, в кожу самого Шейна. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором всё равно осталась чужая спина в чёрной толстовке. «Пожалуйста, пусть это не сломает меня». Смешно. Он просил себя, просил пустоту, просил кого-то наверху — того, кто явно ошибся, создав его таким. Рука машинально скользнула к животу, туда, где под тканью штанов ничего не было. Мужского. Нормального. Голос — тот, другой, что жил в самом низу позвоночника и в каждом неудачном вдохе, — прошептал: «А если он заявит, что я — его?» Шейн вздрогнул. В груди кольнуло, словно острый конёк чиркнул по ребру. Илья такое говорил? Нет. Илья говорил только на льду — хрипло, сквозь зубы: «Беги, маленький». Или в темноте, уткнувшись лицом в шею Шейна: «Твою мать, Холландер». Но никогда — «Мой». Потому что «мой» — это победа. Победа Ильи. Проигрыш Шейна.  На секунду в голове промелькнула мысль, что Илье не пришлось бы бороться. Шейн бы капитулировал.  Холландер мотнул головой, отгоняя ее и поставил кружку на подоконник. Жидкость качнулась, плеснула на стекло — будто кто-то заплакал вместо него. Он так и не научился. С двенадцати лет, когда понял, что с его телом что-то не так, он не плакал. Только бесился, бил клюшкой по борту, пока ладони не стирались в кровь. А Илья взял и просто сказал: «Красивый». И Шейн поплыл.  А сейчас Шейн прижал пальцы к губам. Там, на подушке, губы саднило. Илья целовал — нет, не целовал. Клеймил. Кусал, вылизывал, шептал что-то по-русски, низко и гортанно. Словно молился. Или проклинал. Из горла вырвался звук — не всхлип, нет. Короткий, сдавленный выдох. И вдруг Шейн понял: его не тошнит. Впервые за долгое время при мысли об альфе, о близости, о принадлежности. Вместо тошноты — пустота. И в этой пустоте, на самом дне, что-то тёплое. Маленькое. Живое. Он резко развернулся к кровати в номере отеля. Смятая простыня, вмятины от двух тел, и посередине — тёмное пятно. Он подошёл ближе, провёл пальцем по ткани. Влажно. Липко. Своё. Ильи. Общее. — Нет, — выдохнул Шейн, и в голосе впервые за долгое время не было злости. Было что-то другое. Страх. Почти детский. — Нет, нет, нет… Он заметался по комнате, зачем-то открыл шкаф — пусто, — захлопнул. Схватил телефон, но экран не горел: сел. Швырнул его в кресло. Остановился посреди номера, глядя в одну точку на линолеуме — трещина, похожая на молнию. «А если он заявит…» Холландер провёл рукой по лицу. Потом — ниже, по горлу, где темнел засос. Ключицы, грудь, впалый живот. Он рухнул на кровать, прямо на эту простыню, и уткнулся лицом в подушку, которая всё ещё пахла хвоей и ещё — чем-то горьким, табачным, Ильи. Вдох. Ещё. «Ты будешь моим», — сказал бы Илья, если бы умел говорить такие вещи. Но он умел только брать. И уходить. А Шейн вдруг улыбнулся. Криво, одними уголками губ. Потому что понял: его уже не сломать. Илья опоздал. Внутри поселилось нечто более упрямое, чем любовь или ненависть. Надежда. Он зажмурился, подтянул колени к груди и прошептал в подушку: — Увидимся на льду, Розанов. И заснул. Снились клюшки, лёд и тёплые руки, которые держали так, будто он — единственный приз, ради которого стоит биться.

***

Шейн проснулся от того, что солнце било прямо в глаза. Чужой запах — хвоя, табак, пот — всё ещё держался в подушке, но постель рядом остыла. Илья ушёл. Не попрощавшись. Не оставив записки. Просто исчез, как всегда. Шейн сел, поёжился от утреннего холода и потянулся за телефоном. Ноль сообщений. Ноль пропущенных. Он сжал челюсть, подавляя привычную волну горечи, и набрал номер. — Я в Бостоне, — сказал Илья вместо приветствия. Голос ровный, как лёд. — Игра через два дня. — Я знаю, — ответил Шейн, хотя не знал. Он вообще перестал отслеживать расписание «Бостона» после того, как понял, что смотрит на турнирную таблицу только ради одной фамилии. Пауза. В трубке зашуршало — Илья, видимо, переложил телефон к другому уху. — Ты как? — спросил он тихо. Словно нехотя. Шейн хотел сказать «нормально». Или «отвали». Может быть даже «ты забыл меня поцеловать». Вместо этого вырвалось: — Ты мог бы остаться. Тишина. Такая густая, что Шейн услышал, как бьётся его собственное сердце. — Не мог, — наконец сказал Илья. — Ты знаешь. Шейн знал. Их мирок — гостиничные номера, тёмные машины, задние входы в арены — не терпел утреннего света. Они встречались так уже полгода: сначала случайная течка, подхватившая Шейна прямо после матча, потом — несколько раз в месяц, всегда украдкой. Илья никогда не оставался на завтрак. Никогда не говорил «до завтра». Только «увидимся на льду» — и это становилось и обещанием, и приговором. — Ладно, — выдохнул Шейн. — Пока, Розанов. Он сбросил вызов и уставился в потолок. То место внутри, которое болело и помнило каждое движение Ильи, сжалось. Не от тоски — от страха. «А вдруг он никогда не заявит на меня права?» Эта мысль жила в нём уже несколько месяцев. Сначала — тихо, на задворках сознания. Но с каждой новой встречей, с каждым разом, когда Илья уходил, не оставляя ничего, кроме синяков на бёдрах и запаха хвои, она становилась громче. Что, если для Ильи это просто секс? Что, если он не хочет связывать себя с омегой, да ещё и с соперником, да ещё и с тем, чьё тело — сплошная ошибка эволюции? Что, если он ждёт, когда Шейн надоест, и найдёт себе нормальную омегу — домашнюю, удобную, без клюшки в руках? Девчонку. Шейн стиснул зубы. Нет. Он не будет об этом думать. Он просто встанет, примет душ, примет блокаторы и поедет на тренировку. Потому что на льду они равны. На льду никто не знает, что у капитана «Монреаля» под нижним бельем — женское тело. А еще разбитое сердце.

***

Матч всех звёзд выдался сумасшедшим. Шейн и Илья в одной команде — организаторы, видимо, решили подогреть интерес к главному соперничеству сезона. Но Шейн знал правду: это была пытка. Каждый раз, когда Илья оказывался рядом — на скамейке, на льду, в раздевалке, — запах становился невыносимым. Хвоя въелась под кожу, смешалась с собственным феромоном, и никакие блокаторы не помогали. Шейн колол двойную дозу, мазался кремом с отдушкой, но всё равно чувствовал, как альфа смотрит на него, и от этого взгляда низ живота тянуло сладкой болью. — От тебя несёт Розановым, — раздался голос сбоку. Шейн резко обернулся. Джон Доу. Игрок «Нью-Йорк Эдмиралс», тоже отобранный на матч. Высокий, с вечно кривой усмешкой и масляными глазами. Шейн его не любил — не за запах, от которого воротило. Не за манеру играть грязно. За то, как тот иногда смотрел. Слишком долго. Слишком пристально. — Тебе показалось, — бросил Шейн, отворачиваясь к шкафчику. — Альфу не обманешь, омежка, — Джон шагнул ближе, нависая. — Я чую. Ты весь пропитан. Делишь постель с русским медведем, а, Холландер? Или он просто топчет тебя, как лёд? Шейн сжал зубы. Спокойно. Он не даст себя задеть. — Вали отсюда, Доу. — Или что? — Джон усмехнулся, понижая голос. — Ты такой красивый, когда злишься. Я могу встать в очередь, знаешь... После Розанова. Развлечься с тобой. Тем более ты же всё равно… Он не договорил. Шейн развернулся и толкнул его в грудь — резко, зло. — Ещё одно слово, и ты познакомишься с моей клюшкой. Лично. Джон поднял руки, но глаза остались насмешливыми. — Как скажешь, Холландер. Но помни: я всегда знаю, где ты. И когда Розанов устанет, я буду рядом. Он ушёл, оставив после себя тяжёлый, давящий запах альфы — чужой, агрессивный, неприятный. Шейн с трудом подавил тошноту.

***

Раздевалка опустела. Шейн всегда мылся последним — привычка, выработанная с юниорских команд. Сейчас это стало ещё важнее: на коже всё ещё держались следы от пальцев Ильи, синяки на бёдрах, укусы на плече и груди.  Вода текла горячая, почти обжигающая. Шейн стоял, прижавшись лбом к кафелю, и пытался унять дрожь. Слова Джона засели под кожей. «Встать в очередь». «Развлечься». Будто Шейн — вещь. Будто его тело —  гребаное общественное достояние. Он выключил воду, натянул плавки и уже потянулся за полотенцем, когда дверь с грохотом распахнулась. — Холландер. Джон Доу стоял на пороге. Один. Глаза блестели — то ли от возбуждения, то ли от чего-то похуже. — Ты здесь, — сказал он, словно удивляясь. — А я думал, ты уже ушёл. Шейн попятился, ударился спиной о кафель душевой. — Выйди. Сейчас же. — Или что? — Джон шагнул внутрь, и дверь за ним захлопнулась. Запах альфы ударил в нос — мускусный, давящий, почти физически ощутимый. — Позовёшь своего русского? Он двигался быстро. Схватил Шейна за запястье, прижал к кабинке, и вторая рука скользнула вниз, к поясу плавок. — Пусти! — Шейн рванулся. Паника обожгла горло. Нет. Только не это. Не здесь. Джон был сильнее, тяжелее, его дыхание касалось шеи — влажное, горячее. — Да ладно тебе, — прошептал он. — Ты же по любому даёшь. Чем я хуже? Внутри Шейна что-то щёлкнуло. Гнев. Чистый, белый, как свет софитов. Он вскинул свободную руку и ударил. Тяжело, костяшками, вложив весь вес — так, как бьют клюшкой по шайбе в решающей атаке. Кулак встретился с челюстью. Джон охнул, отшатнулся, и хватка ослабла. Шейн не ждал. Он рванул к двери, вылетел в коридор, босиком, в мокрых плавках, и побежал. К выходу. К свету. К безопасности.

***

Через две недели «Монреаль» принимал «Нью-Йорк Эдмиралс». Шейн вышел на лёд с ледяным спокойствием. Он знал, что Джон попытается достать его — и был готов. Но не к такому. С первого же периода Доу приклеился к нему, как репей. Толчки, подножки, шёпот при каждом столкновении: — Скучал по мне, сладкий? — Как твоя челюсть? — Сегодня никто не спасёт. А потом — запах. Джон больше не скрывался. Он давил феромонами в полную силу, агрессивно, настойчиво, вторгаясь в личное пространство Шейна с каждой секундой. У Холландера закружилась голова. Тошнота подкатила к горлу — знакомая, противная, невыносимая. «Только не сейчас», — подумал он, отбрасывая шайбу. Но тело не слушалось. Внизу живота разливался жар — не тот, который бывает от возбуждения. Болезненный. Резкий. Спазмы. Течка. Преждевременная, неправильная, вызванная чужим давлением. Гормоны вскипели, и мир качнулся. Шейн увидел лёд, чужую грудь, размытые лица, а потом — темноту. Он рухнул на лёд как подкошенный, и последнее, что услышал — крик с трибуны. Русское ругательство. Голос Розанова.

***

Илья смотрел матч с трибуны. Команда из Бостона прилетела на пару дней раньше — игра с «Эдмиралс» была через три дня, и тренер разрешил посмотреть на главного конкурента. Он видел, как Доу преследует Шейна. Видел толчки, видел, как чужой альфа нависает над его… над Шейном. А потом Шейн упал. Не от удара — просто упал, и тело обмякло, как тряпичное. Илья не помнил, как оказался на льду. Не помнил, как перемахнул через борт, как бежал, скользя по чужой шайбе, как схватил Доу за шкирку. — Ты, мразь! — заорал он, и кулак уже летел в лицо. Удар. Ещё. Кровь брызнула на лёд. Кто-то тянул его назад, но Илья не чувствовал — только ярость, чёрную, животную, альфийскую. — Я убью тебя! — хрипел он, когда его оттаскивали. — Только подойди к нему! Только… Другие игроки оторвали его от Джона, который лежал на льду, закрывая лицо руками. Судья размахивал красной карточкой. Толпа гудела. Илья не смотрел. Он смотрел туда, где Шейна грузили на носилки. Белое лицо. Тонкая шея. Запах — боль, страх, и что-то ещё, что заставило сердце пропустить удар.

***

— У вас преждевременная течка, вызванная гормональным срывом, — сказал врач. — Вам нужен альфа. Желательно знакомый. Иначе организм может не справиться. Шейн сидел на больничной койке, всё ещё бледный, с капельницей в руке. Он кивнул, не глядя на доктора. — Я знаю. Он позвонил Илье через час. Тот приехал через пятнадцать минут — злой как чёрт Взъерошенный, с заклеенной пластырем скулой. — Поехали, — сказал он коротко и взял Шейна за руку так крепко, что стало больно. Номер в отеле. «1221». Илья распахнул дверь, втолкнул Шейна внутрь, и стена встретила их холодом обоев. — Раздевайся, — приказал он. — Быстро. Шейн дрожал. Не от холода.

***

Илья уложил Шейна на кровать, но не так, как обычно — грубо, срывая одежду. Наоборот — медленно. Словно боялся сломать. — Сядь мне на лицо, — сказал он глухо. Шейн замер. — Что? — Ты слышал. Илья лёг на спину, положил руки Шейну на бёдра и потянул вверх. Шейн навис над ним — неловко, сбивчиво дыша, — а потом опустился. Язык Ильи коснулся его сразу: горячий, влажный, уверенный. Шейн вскрикнул и ухватился за изголовье кровати, потому что ноги подкосились. Илья лизал не спеша — словно заново изучал, пробовал. Водил кончиком языка по клитору и ниже, входил внутрь, туда, где всё уже было мокрым от течки. — Боже… — прошептал Шейн. Илья мычал в ответ, и вибрация проходила сквозь тело омеги, заставляя мышцы живота сжиматься. Он сосредоточился на том, чтобы дать Шейну наслаждение — чистое, без примеси боли. Потому что в прошлый раз, во время течки, у него не было времени. Потому что Шейн настрадался. Потому что он заслужил, чтобы кто-то, наконец, позаботился о нём. — Повернись, — приказал Илья, когда Шейн уже почти кончил. Они оказались в 69. Шейн взял у Ильи в рот — член был твёрдым, горячим, с солоноватым привкусом смазки. Шейн взял его глубоко, насколько мог, и одновременно почувствовал, как пальцы Ильи — два, потом три — осторожно растягивают его, смазывая слюной. — Не останавливайся, — простонал Илья в его промежность, и язык снова принялся за работу. Шейн кончил быстрее, чем хотел — выгнулся, застонал с членом во рту, и Илья слизал всё, не отпуская. Потом взял с тумбочки пробку. Силиконовую, черную, купленную заранее. На конце —такой же черный мех, заячий хвост. Розанов планировал удивить Шейна не при таких обстоятельствах. И аккуратно вставил внутрь. — Сожми, — велел он. Шейн сжал. Пробка встала плотно, идеально. Он кончил снова — от одного ощущения наполненности. Илья кончил от того, как Шейн застонал у него на члене — вибрация прошла по всей длине, заставив яйца сжаться. — Повернись, — сказал Илья, тяжело дыша. — На четвереньки. Шейн подчинился. Илья стянул ремень с брюк — чёрную кожу, холодную, — и затянул его вокруг запястий Шейна. Туго. До предела. — Дёрнешься — сделаю больнее, — прошептал он на ухо, но в голосе не было угрозы. Только обещание. Он вошёл резко — с одного толчка, выбив из Шейна сдавленный крик. Внутри было горячо, влажно, пробка мешалась, создавая двойное давление, и Илья зарычал — низко, гортанно, по-звериному. — Мой, — прорычал он, вколачиваясь в ритме, который не оставлял омеге под ним выбора. — Слышишь? Мой! Шейн мычал в подушку, пальцы сжаты в кулаки за спиной. Было больно и хорошо одновременно — так, как бывает только с Ильей. С каждым толчком он чувствовал себя более… — Твой, — выдохнул он сквозь слёзы. — Твой, твой, твой… Розанов вошёл до конца и замер — член распух у основания, узел набух и не пускал дальше, распирая омегу изнутри. Шейн вскрикнул — резко, с примесью боли и удовольствия, — когда альфа протолкнулся ещё, втиснулся в тесноту влажного жара.  — Терпи, — прорычал Илья и толкнулся узлом в последний раз.  Шейн задохнулся — член распирал его, расширялся изнутри, не пуская назад. Узел был окончательно внутри. Теперь они были связаны — на долгие, тягучие минуты, пока сперма наполняла Шейна горячими толчками, а тот только стонал и сжимался вокруг, принимая всё до капли. Илья кончил глубоко внутри, укусив Холландера в плечо — почти до крови, и они рухнули в кровать. Сплетенные. Влажные. Живые.