alone.

ему снились те, кого он потерял. не каждую ночь — но достаточно часто, чтобы бояться засыпать. они не приходили утешать, говорить напоследок что-то важное — только стояли, тяжело глядя; мать, братья, сестры, все близкие. лица их были размыты, кроме одного, чье имя он так и не смог выкрикнуть до конца. и он тянулся. каждый раз, зная, чем кончится, — тянулся, черт возьми, пока пальцы проходили сквозь дым, сквозь холод, сквозь то, что было плотью когда-то, а стало лишь болезненным воспоминанием. он делал шаг — и оступался. земля уходила из-под ног, и он летел вниз, в ту самую черноту, где нет ни драк, ни демонов, ни смысла — только падение. бесконечное, как раскаяние, и такое же бесполезное. просыпался — всегда одинаково. рывком, с привкусом крови во рту от прокушенной щеки, с пальцами, вцепившимися в футон так, что ткань жалобно трещала. и первые несколько секунд не мог понять, где он, кто он, сколько лет прошло и жив ли вообще. потом реальность возвращалась — серая, холодная, привычная. без лиц. без протянутых рук, до которых не дотянуться. его грубость на самом деле никогда не была броней. броню носят поверх, снимают, чистят от ржавчины, в конце концов. его грубость была второй кожей — срослась намертво, затвердела рубцами, и если бы кто-то попытался ее срезать, пошла бы кровь. со стороны люди не понимали — косились, шептались за спиной, считали его то бешеным псом, то просто ублюдком. пусть. ему не нужно понимание. ему вообще ничего от них не нужно, кроме одного: чтобы не подходили слишком близко. потому что близость – как тот сон; шагнешь, потянешься — и полетишь в пустоту, только на этот раз за собой утянешь еще и их. а этого он не хотел. не мог. хватит. с него хватило на две жизни вперед, всех этих потерь. санеми помнил тишину — она и сейчас приходила, уже без лиц, просто звенела в ушах перед пробуждением, такая, что наступает после, когда кричать уже некому, а те, кто мог бы услышать, вовсе не рядом. эта тишина научила его одному: никто не остается. никто. а если кто-то пытается — значит, ему просто еще не показали, как это бывает на самом деле. рано или поздно все уходят, бросают, разочаровываются. и поэтому, когда кто-то пытается задержаться рядом дольше положенного — когда смотрят с надеждой, когда тянутся за одобрением, когда ищут в нем опору, — внутри что-то противоречиво колется. от ужаса, такого древнего, детского, запрятанного так глубоко, что наружу выходит только оскалом всем столь знакомым; потому что перед глазами в этот момент — они. снова. те, кто тоже когда-то на него смотрел и кому он не смог ничего дать, кроме бесполезной любви, еще более бесполезной ярости и бессилия против несправедливости. — отвали, — рычит он в очередной раз, вот только сам слышит в своем голосе не угрозу, а другое. то самое, горькое, пиздецки болезненное, из сна, когда он тянется и падает. но этого он не скажет. слов для такого у него нет — они остались там, на краю той ямы, куда он мысленно летит каждую чертову ночь. пусть лучше они ненавидят его живым, чем любят мертвого. пусть лучше шарахаются при его приближении, чем тянут руки туда, где он снова оступится, не удержит, не спасет. пусть лучше считают чудовищем — чудовищ не жалко терять. санеми шинадзугава сделал свой выбор давно. в том возрасте, когда другие дети еще беззаботно и свято верят, что родители будут жить вечно, а протянутая рука — это навсегда. он выбрал одиночество. возможно, как наказание, а может, как единственный способ не видеть во сне еще одно лицо. еще одно имя. еще одну кровь на своих ладонях. и если для этого нужно быть колючим, злым, невыносимым — что ж, он справится. он со всем справится. кроме, разве что, одного: иногда, когда никто не видит, он позволяет себе закрыть глаза, чтобы вспомнить, какими все было до. тогда лицо — всего на мгновение — становится смертельно уставшим, ведь где-то там, под остывшими углями, под многолетней коркой «я сам», жило другое. то, в чем он не признался бы даже под пыткой, даже себе – на самом деле ему никогда не хотелось, чтобы его оставляли. чтобы уходили, не оборачиваясь, чтобы он снова стоял один посреди выжженного поля и слышал только свист ветра. он не знал, как просить. не знал, какими словами останавливают, какими удерживают за руку, не делая больно. его не научили. а сам он не догадался — или не попробовал даже посметь. и потому смирился: проще справиться в одиночку, чем снова пережить тот миг, когда спина дорогого человека становится точкой на горизонте, а потом исчезает. справиться — значит не дать им возможности уйти первыми. уйти самому. раньше. резче. на своих условиях, которые он контролирует. но иногда — и это было самым стыдным, самым непростительным, самым жалким из всего, что он в себе носил, — ему до скрежета, до ломоты в костях хотелось, чтобы кто-нибудь подошел. не испугался оскала, не поверил рыку, не отступил. крепко, до хруста, обнял — так, чтобы не вырваться, чтобы даже не пытаться. и сказал то, что он сам себе говорить не умел: «ты ни в чем не виноват. ты заслуживаешь любви. и ты не будешь больше один». санеми никогда этого не услышит — и знает это. знает так же твердо, как то, что завтра снова будет драка. и, все же, иногда, в моменты личной слабости, когда он позволяет себе закрыть глаза, — он представляет. и от этого еще больнее. и от этого еще мучительнее. и от этого он еще злее плюет в лицо любому, кто пытается подойти слишком близко. потому что если кто-то дотронется сейчас — он не выдержит. треснет. развалится на куски, которые уже не собрать никакой яростью. и что будет тогда – он не знает.