Все совпадения (не) случайны

      Туман над рекой был не просто туманом. Он был плотным, влажным и насквозь лживым, как обещание политика. В его молочно-белых объятиях скрывалась одна весьма неприятная реальность по имени Забуза Момочи, а также другая, чуть более знакомая, но оттого не менее тревожная — Копирующий Ниндзя Какаши Хатаке, заключенный в сферу воды, которая булькала с таким видом, будто только что съела лимон.       — Берите мостостроителя и убегайте! Вы не одолеете его! — голос Какаши, обычно растягивающий слова как старую жвачку, сейчас резал туман с редкой для него резкостью. — Он использовал свою силу, чтобы загнать меня в эту тюрьму! Вместо него будут воевать водные клоны, но клоны не могут далеко отойти от него! Бегите быстрее, он не догонит вас! Бегите!       Это были прекрасные, логичные, стратегически безупречные инструкции. У них был лишь один крошечный недостаток: их адресаты.       Наруто Узумаки, чья храбрость обычно опережала мысль на несколько километров, стоял, вцепившись в кунай так, что костяшки побелели. Его мозг, бодро предлагавший момент назад «дать этому уроду в бусах по роже», теперь упорно транслировал картинку гигантского тесака, разрезающего туман, воду и всё остальное заодно. Страх, холодный и липкий, спутал все провода.       Саске Учиха смотрел на водную тюрьму и на фигуру Забузы за её пределами. Внутри него кипело всё: унижение от собственной слабости, ярость, отчаяние. Но ноги будто вросли в зыбкую поверхность реки. Он видел тактическую картину — бежать действительно было разумно. Но инстинкт, тот самый, что шептал о мести более сильному противнику, кричал, что разворот спиной сейчас будет равносилен поражению навсегда. Паралич был не физическим, а глубинным, экзистенциальным.       Их товарищ по команде, Сакура Харуно… Ну, о ней стоит сказать отдельно. Мысль о том, что её Саске-кун в опасности, обычно вызывала у неё реакции, варьирующиеся от пронзительного визга до желания прикрыть его собой. Сейчас же её ум, отличный ум, надо заметить, привыкший раскладывать мир по полочкам учебников, столкнулся с проблемой, которой в учебниках не было. Проблема была размером с гору, вооружена тесаком и имела очень нездоровый интерес к их сенсею. И учебники вежливо молчали. В глазах читался чистый, немой ужас перед масштабом катастрофы.       Именно в этот момент туман, который уже считал себя полным хозяином положения, получил по спеси. Сбоку, откуда его совсем не ждали, вспыхнула точка чакры — резкая, сконцентрированная. И в следующее мгновение на поверхность воды, прямо между Наруто и отражением Забузы, плавно опустился розовый лепесток. Он выглядел там так же уместно, как ананас в супе мисо.       Забуза, человек, чья жизнь состояла из предчувствия ударов, уже повернул голову. Но он ожидал куная, сюрикена, может быть, огненного шара. Он не ожидал, что из тумана вынырнет изящная девичья пятка, летящая с такой точностью, что могла бы претендовать на звание баллистического снаряда, и цель её будет столь… личной. Промеж глаз. Нет, даже не между. Прямо в.       Рефлексы ниндзя-отступника, отточенные в сотнях стычек, сработали раньше, чем успела сформироваться хоть какая-то мысль, кроме «что за?!». Он отклонил голову. И едва увернувшись от каблука, обнаружил, что в миллиметре от его зрачка уже возникло острие. Маленькое, блестящее, смертельно-острое. Иголка. Та самая, что секунду назад мирно поблескивала в чьих-то волосах.       Мозг Забузы наконец выдал тактическую оценку: «Двойной дистрак-атак. Высокое мастерство. ОПАСНОСТЬ».       Его тело согласилось. Водная тюрьма, требовавшая концентрации, дрогнула и рухнула, обратившись в обычную воду. Одновременно с этим в густые, обычно неприкасаемые волосы Какаши Хатаке с силой, совершенно не сочетающейся с изящным видом кисти, вцепились чьи-то пальцы. И дёрнули. Резко, мощно, без тени церемоний.       Для Какаши мир совершил кульбит. Одно мгновение — холодная вода, запах тины и металлический привкус поражения. Миг дезориентации, словно кто-то перелистнул страницу реальности слишком быстро. И вот он уже не на воде, а на мокром берегу, чувствуя под коленями скользкую гальку.       А в лицо ему смотрели широко раскрытые глаза. Зелёные, как молодая листва, но в них не было ни капли знакомого обожания, паники или даже простой узнаваемости. В них было чувство крайнего, глубочайшего изумления, граничащего с отвращением. Сакура.       Только это была не его Сакура.       Вместо розового облака распущенных волос — тугая, практичная коса, из которой торчали концы нескольких иголок, поблёскивавших недобро. Ярко-красное платье, кричащее о желании нравиться, исчезло. Его заменила чёрная камуфляжная майка, чёрные штаны, высокие сапоги на шнуровке, плотно облегающие ноги. На лице, вместо привычной экспрессии, был респиратор, скрывавший нижнюю часть лица. Она пахла не духами, а кожей, сталью и чуть заметным запахом лечебных трав.       Она отшатнулась от него, как от прокажённого, её движение было резким, чётким, разрывающим дистанцию мгновенно. Сейчас между ними лежали не полтора метра, а целая пропасть полнейшей, оглушительной непонятности.       Тишина, наступившая на берегу, была густой и многослойной, как хороший непроглядный суп. В ней плавали кусочки шока, щепотка неверия и целый лавровый лист полной растерянности. Первым, как водится, взорвался Наруто. Его паралич страха лопнул под давлением более привычной эмоции — полнейшего когнитивного диссонанса.       — Са… Сакура-чан? — выдавил он, глядя то на знакомое лицо в странной одежде на берегу, то на свою, всё ещё стоящую на воде, Сакуру-чан, которая выглядела так, будто её только что вынули из морозилки и забыли размораживать. Его мозг, не самое сложное устройство в Конохе, пытался сложить два и два, но получалась какая-то ерунда вроде трёх с половиной. — Это… это что, клон? Ты сделала клон? Но когда? И почему он… она… такая? — Он ткнул пальцем в сторону девушки в респираторе, которая стояла в стойке, больше похожей на боевую, чем на позу смущённой девочки.       Саске Учиха молчал. Его чёрные глаза, словно два кусочка ночного льда, метались между двумя Сакурами. Он видел свою — бледную, дрожащую, бесполезную. И видел эту… другую. Ту, что только что чуть не вогнала каблук в глазницу Забузы Момочи, вытащила из плена сенсея и сейчас смотрела на их группу с холодной, почти отчуждённой оценкой. Внутри него что-то ёкнуло. Не тот знакомый укол пренебрежения к слабости, который он испытывал к их Сакуре, а что-то иное. Что-то вроде внезапно вспыхнувшей искры интереса к загадке, которую он не мог разгадать. Но тут же эта искра была затоптана волной гнева. Почему она? Почему какая-то… тень его собственного неудачного товарища по команде действовала так уверенно, когда он застыл?       Их собственная Сакура, та, что на воде, наконец медленно повернула голову. Увидев свою точную, но такую чужую копию на берегу, она издала тихий звук, похожий на писк мыши, попавшей в мышеловку. Её зелёные глаза округлились до размера блюдец. «Это… это я? Но это не я! Это кто-то в моём облике! Маскировка? Гендзюцу?» — лихорадочно проносилось в её голове, пока она бессознательно трогала свои распущенные розовые волосы и яркое платье, как бы проверяя, на месте ли они.       Какаши Хатаке одним глазом наблюдал за всем этим цирком. Его мозг работал быстрее всех, отбрасывая невероятное, но рассматривая возможное. Клон? Нет, клоны воды или грязи не обладали такой индивидуальностью в действиях и такой… выразительной мимикой глаз. Гендзюцу мощнейшего уровня? Маловероятно, чтобы кто-то стал тратить такие силы на иллюзию одной девочки-генина в центре боя с Забузой.       Преображение? За секунду? В полном молчании и с такой сменой снаряжения? Его единственный видимый глаз сузился. Перед ним была девушка, выглядевшая как Харуно Сакура, но пахнущая совсем иной жизнью. И она только что спасла его. А теперь смотрела на него так, будто он был странной, возможно, ядовитой букашкой.       — Интересно, — проговорил он наконец, медленно поднимаясь с галечника и отряхивая колени. Голос его вернул себе привычную ленивую растяжку, но в ней теперь висела стальная струна настороженности. — Кажется, у нас добавилась… участница. Не представишься?       Но представиться или что-либо ещё объяснить помешал тот, кого все на мгновение благополучно забыли в суматохе идентификационного кризиса. Туман над рекой снова вздыбился, но на этот раз не от спокойной техники скрытия, а от чистой, неразбавленной ярости.       — НАДОЕЛИ! — прогремел голос Забузы, в котором звенели стальные опилки. — Шарахающиеся щенки! Клоны! Двойники! Цирк уродов! Я пришёл за одной головой, а получаю кукольное представление!       Из тумана, рассекая его своим тесаком, как неуклюжий, но смертоносный корабль-призрак, вышел он сам. Его единственный видимый глаз горел холодным бешенством. Водные клоны, которых он создал, растворились, вернув чакру хозяину, который теперь был настроен решительно не церемониться.       — Хватит! — проревел он. — Все. Умрете. Сейчас. Начну с этой двуликой сучки!       Его взгляд упал на девушку в респираторе. Именно она испортила ему чистый, красивый захват шиноби Конохи. Именно она сейчас стояла ближе всех, отделённая от своих странных двойников. Идеальная цель, чтобы слить накопившееся раздражение.       Гигантский тесак взметнулся вверх, готовый обрушиться вниз с силой, способной расколоть скалу. Воздух завизжал, рассекаемый лезвием. Ситуация, и без того напоминавшая плохо сшитый лоскутное одеяло реальности, грозила теперь быть разрезанной вместе с одним из самых загадочных её лоскутков.       В мире шиноби, где сражение часто напоминает сложный танец с предсказуемыми па, внезапное появление на сцене кого-то, кто танцует чарльстон, пока все остальные выдерживают павану, неизбежно вносит изрядную сумятицу. Особенно если танцоров внезапно становится вдвое больше.       Не было ни предупредительного крика, ни театрального взмаха плащом. Была только внезапная, сырая агрессия. Из кустов на опушке, которые до этого момента просто скромно исполняли роль декораций, вывалилось три водяных двойника Забузы. Их цель была очевидна — та самая загадочная Сакура в ботинках, которая только что испортила всю кровь их оригиналу. Она, впрочем, не стала ждать, пока её нарежут, как сашими. Вместо того чтобы метать кунаи или взывать к помощи, она просто подпрыгнула. Высоко. Не по-генински, а с той отточенной, экономичной силой, что говорит о тысячах повторений. В воздухе она компактно сгруппировалась, прикрыв лицо предплечьями, и сделала сальто назад, уводя тело из зоны немедленного поражения.       И в этот момент пространство между ней и водяными клонами заполнилось адом. Вернее, одним очень конкретным и разгневанным его проявлением — огненным шаром размером с добрую бочку саке. Он врезался в клонов с шипением, мгновенно превратив их в клубы пара, и осветил туман багровым отсветом, придав всей сцене вид иллюстрации к какой-то особо мрачной сказке.       Издалека, со стороны реки, донёсся победный, яростный и абсолютно узнаваемый вопль: «Датебайо!» Характерный голос Наруто Узумаки, только что парализованного страхом, теперь звучал так, будто он только что одолел самого Рикудо. И почти следом за этим воплем послышался другой звук — низкий, мощный рёв, будто сама река сошла с ума от происходящего безобразия. Грохот водяного смерча или колоссального потока.       Сакура в ботинках, приземлившись на одно колено, резко повернула голову на этот шум. Её глаза, видные над респиратором, мельком скользнули по клубам пара и мечущейся на воде фигуре оригинального Забузы. Расчёт был мгновенным. Она снова оттолкнулась, не как человек, а как отпущенная пружина, и взмыла вверх, на ближайшее дерево. Её пальцы в перчатках впились в кору, и она оказалась на толстом суку.       Где уже была компания.       Лицо Саске Учихи, которое обычно хранило выражение, достойное мраморной погребальной урны, сейчас демонстрировало нечто невообразимое. Его глаза были расширены. Не до размера блюдец, конечно — он не Наруто. Но примерно на один целый миллиметр. Для Саске Учихи это было равноценно крику «НИЧТОЖЕСТВА!» на площади в час пик. Рядом маячила золотистая макушка Наруто, чьё лицо выражало такую гамму чувств — от шока и непонимания до дикого возбуждения, — что его одного хватило бы на целую труппу театра кабуки. И, наконец, Тадзуна. Тот самый мостостроитель, ради которого, собственно, и заварилась вся эта каша. Клоны Наруто крепко держали его под руки, а сам он, бледный как полотно, тыкал дрожащим пальцем то в своего двойника внизу, то в двойников Саске и Сакуры, стоящих на земле у воды. Звуки, которые он при этом издавал, напоминали нечленораздельное бульканье пересохшего насоса.       «Это… это… они… мы… КАК?!» — кричало его лицо, его поза и его дрожь.       Длилось это зрелище взаимного ошарашенного узнавания всего несколько секунд. Ровно столько, сколько потребовалось гигантской волне, вызванной рёвом с реки, чтобы докатиться до берега и обрушиться на группу, стоявшую внизу.       Наруто, примостившийся на суку рядом с параллельным Саске, открыл рот. Вполне резонный вопрос, вроде «Эй, а вы кто такие и почему вы на нас похожи?», уже готов был сорваться с его языка. Но огромная, грязная, холодная стена воды, смешанной с илом и обломками веток, накрыла всё: и его вопрос, и оригинальную команду внизу, и клоны, и часть опушки.       На дереве все инстинктивно вжались в ствол, спасаясь от брызг и летящей воды. Мир сузился до грохота стихии, воя ветра и полного, абсолютного хаоса, в котором было уже совершенно непонятно, кто свой, кто чужой, и откуда, собственно, ждать следующего удара.       А в голове у каждого, от Какаши до самого растерянного Наруто, стучал один и тот же вопрос, заглушаемый рёвом воды: *Что, чёрт возьми, происходит? *       Отличное решение проблемы с помощью гигантского водяного молота, который, как известно, отлично справляется не только с забиванием свай, но и с временным разгоном любых, даже самых назойливых, ниндзя-отступников. Мир на берегу после потопа напоминал не столько поле боя, сколько грязевую ванну для слонов. Забуза, как и многие силы природы, бушевавшие минуту назад, куда-то исчез. Унесло ли его волной, или он сам счёл за благо ретироваться, чтобы не мочить новые портянки — было сейчас делом десятым. Потому что на том самом суку, который до этого служил укрытием для одной маленькой группы ошарашенных людей, внезапно стало чертовски многолюдно.       С мокрым чавканьем, под аккомпанемент стекающей воды и отчаянного плевка, на прочную древесину вывалились еще несколько фигур. Выглядели они так, будто их не просто окатило волной, а пропустили через гигантскую стиральную машину, настроенную на режим «болото». Впереди всех, отжимаясь от мокрой маски волос, стоял Какаши Хатакэ. Его единственный видимый глаз быстро скользнул по уже присутствующим, задержался на лице… своего собственного? Нет, на лице мальчика, *выглядевшего* как Наруто, но одетого так же, как и он, в промокший насквозь комбинезон, и застыл в немом вопросе. Рядом, откашливая воду, поднимались его Наруто, его Саске и его Сакура — та самая, в красном платье, которое теперь облепило ее, как вторя кожа, и явно не от хорошей жизни. И их Тадзуна, который, казалось, уже перешел границу возможного удивления и теперь просто тихо агонизировал, глядя на своего двойника.       Воздух на суку сгустился до состояния желе. Две группы, зеркальные и в то же время чудовищно разные, замерли, впиваясь взглядами друг в друга. Звучало только тяжелое дыхание и капли, падающие с листьев. Сакура в ботинках и ее Саске переглянулись. Это был не долгий, душевный взгляд. Это была мгновенная, почти телепатическая вспышка, обмен данными, распознавание угрозы. Немой диалог длился долю секунды и содержал примерно следующее:       Взгляд Саске (параллельного): «Чужие. Выглядят как мы. Опасность?»       Взгляд Сакуры (в ботинках): «Очевидно. Дистанция. Сейчас.»       Их тела среагировали раньше, чем кто-либо из новоприбывших успел открыть рот. Движение было резким, синхронным и без тени сомнений. Параллельный Саске, движением, в котором чувствовалась привычная сила и право распоряжаться, вырвал своего Тадзуну из рук оцепеневших клонов своего же Наруто. Не «попросил передать», а именно вырвал, будто забирая свой законный чемодан. Одновременно с этим Сакура в камуфляже вцепилась в шиворот своего Наруто — того самого, что с золотистой макушкой и лицом, полным неразберихи, — и буквально отшвырнула его за собой, как котенка, сидящего на пути скатывающегося валуна.       Они отпрыгнули, не назад, а в сторону, на другой, более широкий и крепкий сук, в нескольких метрах от первого. И теперь стояли там, единым фронтом: Сакура впереди, слегка согнувшись, рука у бедра, где торчали рукоятки чего-то острого; Саске рядом, с холодным, оценивающим взглядом; их Наруто, потирающий шею и смотрящий на всё это с диким любопытством, смешанным с обидой; и Тадзуна, который просто закрыл лицо руками.       Они молча, с плохо скрываемым подозрением, осматривали группу на первом суку. Взгляд Сакуры в ботинках скользнул по мокрому розовому платью, по знакомому, но такому чуждому лицу своего двойника, и в ее глазах не было ничего, кроме холодной готовности к худшему.       Именно в этот момент снизу, с земли, еще покрытой хлюпающей водой и илом, раздался шлепающий звук, будто большая рыба выпрыгнула на берег. А следом — голос, до боли знакомый каждому на этом берегу, но оттого не ставший менее тревожным.       — Все живы? — прокричал снизу Какаши. Только этот голос звучал чуть более собранно, чуть менее растянуто, чем у того, что стоял на суку.       Реакция команды на втором суку была мгновенной и сокрушительной. Они не стали выяснять, проверять или кричать в ответ. Они атаковали. Сакура в ботинках метнула с размаха добрых два десятка кунаев, и не абы как, а веером, перекрывая сектор. Ее Саске, не сговариваясь, сложил печати, и из его губ вырвался огненный шар, пусть и не такой огромный, как предыдущий, но несущийся точно в источник звука. Их Наруто, явно обрадованный возможностью действовать, не раздумывая, создал пятерку клонов, которые с дикими воплями «Датебайо!» ринулись вниз, в сторону голоса. А в качестве вишенки на этом пироге разрушения в ту же точку полетела маленькая, аккуратная бумажная птичка — взрывная печать.       Снизу раздался приглушенный, но очень выразительный вопль, в котором сквозь шум воды и ветра ясно различались отборные ругательства, достойные бывалого наемника. А затем тот же голос, надрываясь, проревел что-то совершенно невообразимое: — КОРОЛЕВА КОНОХИ ПЬЁТ ЧАЙ С ТРЕМЯ КУБКАМИ САХАРА ПО СРЕДАМ!       Над лесом на мгновение воцарилась тишина. Даже эхо замерло, переваривая эту фразу. Огненный шар погас, не долетев, клоны Наруто застыли в нерешительности, а кунаи с глухим стуком воткнулись в дерево в сантиметре от того места, где, судя по звуку, прятался кричащий.       Атака прекратилась так же внезапно, как и началась.       Сакура в ботинках, ее Саске и их Наруто переглянулись уже с другим выражением. Подозрительность никуда не делась, но к ней добавилось что-то вроде признания. Знакомого пароля. Нелепого, абсурдного, но своего. Без лишних слов, одним движением, вся группа со второго сука — параллельная команда в полном составе — спрыгнула вниз, на землю, к своему Какаши, оставив оригинальную команду на первом суку в полном составе мокрыми, грязными и обладателями нового, чрезвычайно ценного знания о чайных привычках гипотетической монархини их деревни. Две группы теперь разделяли не только несколько метров воздуха и пара суков. Их разделяла целая пропасть взаимного непонимания, подозрительности и абсурдной, но очень реальной угрозы, исходящей от точного своего отражения.       Туман, который до этого исполнял роль усердного, но бестолкового статиста, наконец взял и тактично развеялся. Не то чтобы совсем, нет. Он просто отошел в сторонку, как слуга, понявший, что гости уже достаточно насмотрелись на декорации и теперь хотят рассмотреть друг друга. И декорации, надо сказать, были того стоили.       Какаши, тот самый, что только что прокричал в ночь о чайных пристрастиях королевы и теперь отряхивал с жилетки комки грязи, поднял голову. Его единственный видимый глаз — а глаз у него был, как известно, очень хороший — встретился с другим единственным видимым глазом. Который смотрел на него сверху, с мокрого сука, из-под прядей таких же серебристых, мокрых волос.       В мире есть вещи, к которым нельзя подготовиться. Внезапный дождь из лягушек, например. Или находка последнего экземпляра «Рассказов о Голубой отваге» в букинистическом за полцены. Или вид самого себя, стоящего на дереве, в окружении трех генинов и перепуганного мостостроителя, которые являются точными, но какими-то… немыми копиями твоих собственных подопечных и клиента.       Два Какаши замерли. Это было не просто замешательство. Это был полный, абсолютный сбой в матрице восприятия. Мозг каждого из них, отточенная машина для анализа угроз и составления планов, на секунду выдал чистый, беспримесный белый шум. Сообщение было простым: «Ошибка 404: Логика не найдена».       Потом, почти синхронно, их мозги перезагрузились с характерным, почти слышным щелчком.       Какаши на земле (давайте условно назовем его Какаши-Ботинок, раз уж его команда отличалась подобной деталью у одной из участниц) первым делом скользнул взглядом по команде на дереве. Его глаз, обычно лениво прищуренный, стал острым, как игла. Он видел своих детей. Ну, то есть детей, которые выглядели точно как его Наруто, его Саске и его Сакура. Только… не совсем. Платье той Сакуры резало ему глаз своей непрактичностью, как кричащий баннер на месте засады. Их позы, их выражения лиц — всё было знакомо до боли и в то же время чуждо, как сон, в котором всё почти правильно, но дверные ручки находятся на потолке.       Его собственные подопечные, стоявшие рядом, замерли в полном оцепенении, уставившись на своих двойников. Их Какаши мог почти слышать, как трещат по швам их картины мира.       Какаши на дереве (Какаши-Мокрый, если угодно) проделал ровно ту же работу. Его взгляд упал на группу внизу. На себя — того, что стоял в грязи, но в стойке, говорящей о полной боевой готовности. На своих генинов… которые стояли рядом с этим другим «им» и смотрели на него, Какаши-Мокрого, с тем же немым ужасом и непониманием. И на ту Сакуру. Ту, что в камуфляже и ботинках, с косой и респиратором. Она стояла чуть впереди, как щит, и смотрела на него, Какаши-Мокрого, не как на сенсея, а как на потенциальную, очень серьёзную угрозу. В её позе не было ни капли той ученической робости или слепого обожания, которые он иногда (очень редко) ловил в взгляде своей Сакуры.       Что делают два опытных, параноидально настроенных шиноби, столкнувшись с невозможным? Они не бросаются в объятия. Не задают вопросов. Сначала они оценивают угрозу.       И оба Какаши пришли к одному и тому же, предварительному выводу: главная угроза исходит не от мокрых, перепуганных детей или бородатого пьяницы. Главная угроза — это вот этот человек напротив, который выглядит как я, пахнет как я (если не считать запаха тины и гнили), и, скорее всего, думает так же, как я. А это значит, что он уже понял то же самое.       Они не двинулись с места. Не сделали ни одного жеста в сторону оружия. Это была бы глупость. Любое движение могло спровоцировать зеркальную реакцию, и тогда два джонина, равных по силе и тактике, устроили бы на этом клочке леса такое представление, после которого Забуза показался бы мирным садоводом.       Вместо этого они просто стояли. Смотрели. Изучали. Взгляд Какаши-Ботинка медленно полз по мокрой форме Какаши-Мокрого, отмечая идентичность снаряжения, одинаковый наклон головы, одинаковую расслабленную, но готовую ко всему стойку. Взгляд Какаши-Мокрого в ответ сканировал группу внизу, задерживаясь на деталях: на напряженной спине чужой Сакуры, на защитной позе их Саске, на том, как их Наруто скорее смотрел на *свою* Сакуру, а не на ту, что на дереве.       Воздух между ними сгустился, наполнившись немыми вопросами, которые висели тяжелее любого тумана.       «Гендзюцу? Нет, слишком… стабильно. Слишком много деталей».       «Клон? На таком уровне мастерства? И с целой командой?»       «Пространственно-временной… бред какой-то».       «Но если это не иллюзия и не клон… то что?»       И самый главный, практический вопрос, который уже формировался в голове каждого из них, оттесняя метафизический ужас: «Что теперь делать с этим… вторым комплектом?»       Душевные и логические метания двух джонинов, которые в этот момент напоминали попытку запустить два одинаковых, но слегка рассинхронизированных высокоточных компьютера одной и той же невероятной задачей, были прерваны не внезапной атакой, не появлением нового врага и даже не проливным дождём. Их прервали куда более тривиальные вещи: молчаливое общение подростков и здоровый, циничный прагматизм, присущий тем, кто уже успел узнать, что мир — место довольно неприятное.       Сакура в ботинках перевела взгляд со стоящего напротив Какаши-Мокрого на своего Саске. Это был не взгляд просьбы или сомнения. Это был взгляд составления боевого плана. Между ними пронеслась целая буря немого диалога, состоящего из микро-выражений, легчайшего движения бровей и едва уловимого напряжения в уголках губ. Если бы этот диалог можно было озвучить, он бы звучал кратко, непечатно и предельно по делу: «Видишь эту хрень?» — «Вижу. Пиздец.» — «Что делаем?» — «Бесит. Убрать.»       Затем два этих взгляда, синхронно, как дуло и мушка, опустились на их собственного Наруто, который в этот момент с диким, неудержимым любопытством разглядывал своего двойника на дереве, явно готовый в любой момент выпалить что-нибудь вроде «Эй, клоун, а у тебя тоже внутри сидит девятихвостый?».       На Наруто обрушилось немое, но ультимативное давление двух пар глаз. В глазах Сакуры читалось: «Слово — и я тебя прибью тем самым деревом». В глазах Саске: «Ты — позор команды. Молчи. Или исчезни». Это был не спор. Это был приговор.       Наруто возмущённо подавился воздухом, его лицо скривилось в гримасе протеста. Но он посмотрел на холодные, решительные лица своих товарищей, оценил шансы (которые стремились к нулю) и… сдался. Его плечи обвисли. С видом философа, внезапно обнаружившего в куче навоза истинный смысл бытия, он опустил голову и с крайней, почти болезненной заинтересованностью начал ковырять носком сандалии (да, он был в сандалиях, а не в ботинках) влажную землю, делая вид, будто это самое увлекательное занятие со времён изобретения рамена.       Кризис первичного сдерживания любопытства был предотвращён. Теперь можно было перейти к стратегии.       Сакура в ботинках расправила плечи, и с её лица словно сдуло все следы недавней боевой готовности. Оно стало удивительно невинным, почти девичьим, если не считать респиратора и холодного блеска в глазах. Она дёрнула за мокрый джонинский жилет своего сенсея, Какаши-Ботинка.       — Предлагаю применить метод Наруто, — тихо, но чётко произнесла она, как будто предлагала пойти покормить уток. — Схватить их, привязать к ближайшему дереву и собственно… Ну, дальше ты выяснишь все обстоятельства… э-э-э… подручными методами… Да, собственно, да… Мы займёмся чем-нибудь более созидательным. Выполнением миссии, к примеру.       Её Саске при этих словах слегка поморщился. Словосочетание «подручные методы» явно вызвало у него конкретные, и далеко не самые приятные ассоциации, связанные с тёмными подвалами, запахом крови и криками. Но после секундной паузы он едва заметно кивнул. Эффективность есть эффективность. Сантиментам тут не место.       Их Наруто, не отрываясь от изучения земли, трагично и тяжело вздохнул, всем видом изображая «работу есть работа, что поделать».       — Или… — продолжила Сакура в ботинках, её голос приобрёл лёгкие, заговорщицкие нотки. — Или мы можем применить мою любимую тактику. Связать их и сьебат… то есть, совершить тактический манёвр по отступлению, вот…       Саске из её команды словесно её не поддержал. Он вообще предпочитал не поддерживать ничего словесно. Но он поддержал её всем своим видом, всей своей молчаливой, одобрительной позой человека, который считает, что лучший диалог — это диалог, который уже завершился в твою пользу, пока оппонент был в пути. Их Наруто лишь добавил трагизма в свои вздохи, будто отступление было для него личным оскорблением, но спорить он, видимо, уже научился.       Тадзуна из их команды, до этого момента напоминавший испуганного ёжика, вдруг слегка оживился. Его глаза, тусклые от страха, блеснули слабой, но вполне различимой искоркой надежды при волшебном словосочетании «выполнение миссии». В его трясущемся мире хоть что-то обретало знакомые очертания.       Таким образом, на земле сложилась весьма специфическая картина. Два Какаши продолжали молча изучать друг друга, как два шахматиста, видящих на доске невозможную позицию. А у ног одного из них его же собственная команда вполголоса и с предельной практичностью обсуждала варианты: либо захватить и допросить двойников (с применением «подручных методов»), либо просто свалить от всей этой несуразицы, предоставив зеркальным отражениям разбираться самим с собой.       В воздухе повис вопрос, адресованный уже не метафизике, а конкретному человеку в маске. И вопрос этот звучал примерно так: «Ну, шеф? Решай. Допрашиваем или сваливаем? А то миссия, понимаешь ли, горит».       Какаши-Ботинок медленно, очень медленно перевел свой единственный видимый глаз с зеркального отражения на дереве на свою команду. Точнее, на то место, где его команда только что была. Потому что сейчас они стояли в тесном кругу, спинами к нему и к дереву с двойниками, полностью поглощенные изучением… карты. Да, карты. Того самого куска ламинированной бумаги, который вдруг оказался в тысячу раз интереснее парадокса пространственно-временного континуума, воплотившегося в виде их точных копий.       В голове Какаши-Ботинка пронеслась беглая, но емкая мысль, что его жизнь иногда напоминает плохо написанную пьесу, где второстепенные персонажи вдруг решают, что сюжет — это вообще не про главного героя. Он, номинальный лидер, джонин, человек, способный перемалывать целые отряды ниндзя-отступников, в данный момент стоял, решая дилемму вселенского масштаба, а его подопечные… его подопечные решали, где лучше перейти речку.       Тадзуна из их команды, забыв про дрожь, мычал и тыкал грязным пальцем в какой-то участок карты. Наруто, его Наруто, тот самый, что секунду назад ковырял землю, теперь, забыв всякую осторожность, громко шептал «Датебайо!» и указывал куда-то в другую сторону, явно предлагая маршрут по принципу «самое прямое — самое лучшее, даже если там отвесная скала». Саске, его обычно молчаливый и надменный Саске, стоял рядом с Сакурой и… снимал с её бедра один из подсумков. Не с вожделением, нет, а с деловым видом аптекаря, перебирающего пузырьки. Он что-то вытащил, окинул взглядом, кивнул и вернул на место. А Сакура в ботинках, та самая, что только что предлагала пытки и тактические отступления, теперь кивала, бормоча что-то неразборчивое, но явно связанное с дистанцией, временем в пути и состоянием снаряжения.       Возникло отчетливое, почти сюрреалистическое ощущение, что в этой команде существует два параллельных режима. Первый — боевой, где все слушаются (в основном) и действуют слаженно. И второй — «миссионерский», где иерархия размывается, и команда превращается в самоуправляемый организм, а джонину отводится роль… скажем так, сильного, но несколько отстранённого арбитра. «Да, конечно, ты главный, — словно говорила вся их поза. — Абсолютно. Бесспорно. А мы тут пока карту посмотрим, маршрут набросаем, снаряжение проверим. Ты как решишь с… э-э-э… этим (кивок в сторону дерева) — так и будет. А миссия, она, понимаешь, не ждёт».       Какаши-Ботинок глубоко, почти незаметно вздохнул. Где-то внутри него, в том самом уголке, где хранилась усталость от всего на свете, что-то тихо щёлкнуло. «Ладно, — подумал он. — Примем как данность. Пока они заняты полезным, я разберусь со… вторым полезным».       А вот на дереве реакция была диаметрально противоположной. Тишину, царившую среди оригинальной команды 7, взорвал, разумеется, Наруто.       — ЭЙ! — заорал он, тряся мокрыми прядями и указывая пальцем вниз. — Вы что, с дуба рухнули?! Там же мы! Ну, то есть не мы, а… они! Как они могут карту смотреть?! У них же там… там мы стоим! На дереве! Смотрите!       Его крик вывел из ступора Сакуру в красном. Она, бледная и дрожащая, уставилась на своего двойника в камуфляже. Та не обращала на неё ни малейшего внимания, полностью погрузившись в обсуждение с Тадзуной. Это было, пожалуй, даже хуже, чем враждебность. Это было полное, абсолютное игнорирование. Как будто она, Сакура Харуно, была не стоящим внимания элементом пейзажа. В её глазах замелькали слёзы обиды и нового витка паники.       Саске Учиха молчал. Его взгляд скользил с одного Саске на другого. Тот, внизу, только что проверял снаряжение. Его движения были точными, экономичными. В нём не было театральной надменности, но была холодная, деловая уверенность. И он… работал в команде. С Сакурой. Не как с обузой, а как с элементом системы. Это било по самолюбию оригинального Саске сильнее любого куная. Он чувствовал жгучую, неловкую зависть к этому спокойствию и к этой… функциональности.       Какаши-Мокрый наблюдал за сценой внизу с нарастающим внутренним диссонансом. Его зеркальное отражение стояло, разрываясь между наблюдением за ним и… очевидным принятием того, что его команда самоуправляется. А его собственная команда висела на волоске от истерики, хаоса и взаимных обвинений. Впервые за долгое время он почувствовал не просто недоумение, а профессиональную досаду. «Почему мои не могут вот так просто взять и начать смотреть карту, игнорируя апокалипсис? — промелькнула в его голове крамольная мысль. — Что я делаю не так? Или что… делает не так он?»       Он видел, как его двойник, Какаши-Ботинок, наконец оторвал взгляд от своей независимой команды и снова посмотрел на него. В этом взгляде уже не было чистого шока. Там появилось нечто иное: усталая решимость, смешанная с тем же самым профессиональным раздражением. Взгляд говорил: «Слушай, я тоже не в восторге. Но пока мои хотя бы не мешают, давай решим этот бардак как взрослые, сложносочинённые люди, у которых и так полно проблем. Прежде чем они (кивок в сторону его, Какаши-Мокрого, команды) начнут что-нибудь непоправимое, или мои (кивок в круг с картой) решат, что пора всё-таки применить «метод Наруто» к тебе лично».       Напряжение не спало. Оно просто сменило форму. Теперь это было напряжение между хаотичной, эмоциональной реальностью на дереве и холодной, прагматичной (и слегка абсурдной) реальностью на земле. И два Какаши, как мостик между этими мирами, понимали, что им придётся как-то договариваться. Иначе сойдут с ума все. Или того хуже — придётся драться с самим собой, что, как известно любому здравомыслящему человеку, кончается либо ничьей, либо очень глупой травмой.       Если бы вселенная где-то вела протокол наиболее абсурдных способов разрешения межвременных парадоксов, текущий момент занял бы в нём почётное место где-то между «объяснением через танец с бубном» и «забиванием до сдачи игрушечным молотком». Потому что в то время как два величайших ума Конохи (или, по крайней мере, два наиболее опытных в тактике уклонения от работы) пытались мысленно построить мост через пропасть невозможного, их строительный материал внезапно взял и ушёл сам по себе, решив, что мост здесь, в общем-то, не очень-то и нужен.       У генинов Какаши-Ботинка, как выяснилось, были на остаток дня планы, и эти планы категорически не включали в себя стояние в грязи и обмен многообещающими взглядами с собственными двойниками. В их картине мира существовал факт, миссия и необходимость двигаться вперёд, а всё остальное — будь то мелкие божества, прорвавшие пространство, или просто очень странные, мокрые люди — следовало либо игнорировать, либо методично обходить, как лужу на тротуаре. С      аске из команды ботинок, завершив инспекцию снаряжения, молча вернул пустой подсумок на бедро своей Сакуры. Движение было точным, привычным, лишённым какого бы то ни было намёка на интимность — скорее, механик возвращает инструмент на полку. Он поправил ей складку на камуфляжной кофте, передал ей свой рюкзак, и, не проронив ни слова, растворился в ближайших деревьях, как тень, которой надоело быть статистом.       Их Наруто, получив каким-то неведомым телепатическим сигналом зелёный свет, оживился. Он сложил печати, и рядом с ним возникли четыре клона. Но вместо того чтобы бросаться в атаку, они применили «Хенге но Дзюцу». Один стал унылым кустом, явно мечтавшим о лучшей доле. Второй — тощей, облезлой кошкой с философским взглядом. Третий — местным алкоголиком с характерной неустойчивой походкой и пустотой в глазах. Четвёртый — суровым охотником с несуществующим ружьём. И эта пёстрая компания двинулась вперёд, в лес, выполняя роль живых, дышащих и крайне необычных точек рекогносцировки.       Сама Сакура тем временем взвалила на свои не такие уж широкие плечи тяжёлую ношу: свой рюкзак, рюкзак Саске и рюкзак Наруто. А затем её рука, сильная и не терпящая возражений, вцепилась под локоть её собственного, всё ещё замершего в раздумьях сенсея.       — Идёмте, сенсей, — произнесла она голосом, в котором смешались терпение нянечки и стальная решимость сержанта-инструктора. — Часть команды, часть корабля, такова уж ваша доля, не мы вас выбирали… К тому же вы явно переутомились. Отдохнёте, чайку попьёте, перекусите. Мозгу нужны углеводы.       И, не дав ему возможности возразить, всунула ему в свободную руку армейский термос и… сухарик. Не просто сухарик. Это был монумент хлебопекарного искусства, созданный, судя по всему, для двойного назначения: его можно было либо съесть, получив заряд энергии на трое суток и лёгкое ощущение, что челюсть вот-вот отвалится, либо использовать в качестве ударного инструмента для забивания кольев, проламывания дверей или, в крайнем случае, небольшого скульптурного рельефа на гранитной плите.       Наруто с Тадзуной уже шли впереди, погружённые в спор о кратчайшем пути, который Наруто, разумеется, видел строго по прямой, невзирая на ущелья, реки и возможное недовольство законов физики. А Сакура, не обращая внимания на лёгкое (пока что) сопротивление, тащила своего сенсея за собой. Она успокаивающе поглаживала его по руке и что-то бормотала утешительным тоном, каким обычно говорят с душевнобольными, слегка буйными, но в целом безобидными пациентами, которых вот-вот поведут на процедуру. Она совершенно игнорировала тот факт, что его сапоги оставляли на влажной земле две глубокие, ровные борозды, как будто за ним тащили нерадивый, но очень тяжелый плуг.       Картина, открывшаяся глазам Какаши-Мокрого и его команды, была сюрреалистичной до слёз. Их двойники, эти странные, собранные и пугающе практичные версии себя, просто… уходили. Без объяснений. Без прощаний. Один растворился, другие превратились в элементы фольклора и пошли в разведку, а главная движущая сила этой команды физически эвакуировала своего лидера с поля битвы, как заботливая, но твердая рука выводит ребёнка из магазина игрушек, где он устроил истерику.       На дереве воцарилась тишина, нарушаемая только хлюпанием воды в сапогах и тихим, недоуменным всхлипом Сакуры в красном.       — Они… они просто… — начала она, но слова застряли у неё в горле.       — Ушли, — мрачно закончил за неё Саске, его взгляд провожал исчезающую в листве спину другого себя. В его голосе звучала не просто злость. Звучало что-то вроде оскорблённого профессионализма. Так мог бы чувствовать себя шеф-повар, увидевший, как его коллега тушит трюфели в микроволновке и все почему-то хвалят.       Какаши-Мокрый молча смотрел вслед удаляющейся группе. Он видел, как его двойник, словно марионетка, покорно семенит за своим генином, всё ещё сжимая в руке тот злополучный сухарик и термос. В глазах Какаши-Ботинка, мелькнувших в последний момент перед тем, как его скрыли деревья, он прочитал сложную гамму чувств: глубочайшую усталость от происходящего, остатки аналитической мысли, пытающейся оценить ситуацию, и… смиренную покорность неизбежному. Это было, пожалуй, самое шокирующее.       «Значит, бывает и так, — промелькнула у Какаши-Мокрого мысль, от которой его внутренний циник едва не задохнулся от восторга. — Команда не просто выполняет приказы. Она… определяет тактику. Или, по крайней мере, логистику. Интересный подход. Чреватый, конечно, полной утратой авторитета, хаосом и немедленным расформированием… Но, чёрт побери, посмотри, как слаженно они работают!» Он обернулся, чтобы взглянуть на свою команду. На Наруто, который тряс кулаками в сторону исчезнувших двойников и орал что-то про трусов. На Сакуру, которая тихо плакала, чувствуя себя униженной и ненужной даже в параллельной реальности. На Саске, чьё лицо было искажено презрением ко всему миру, включая, похоже, самого себя.       И в этот момент Какаши Хатаке, известный также как Гениальный Копировальщик, сделал для себя неожиданное открытие. Оказалось, что помимо тысяч скопированных техник, в жизни существуют вещи, которые нельзя скопировать. Например, эту странную, почти семейную, деспотичную сплочённость, с которой команда его двойника просто взяла и вынесла своего сенсея, как ценный, но неправильно стоящий предмет мебели, из самого эпицентра метафизического скандала.       Он глубоко вздохнул. Туман почти рассеялся. Забуза мог вернуться в любой момент. А его команда была не готова ни к чему, кроме как к взаимным упрёкам.       «Первый раунд осмысления парадокса, — мысленно констатировал он, — с треском проигран».