Подкроватный демон.
3 июня 2026 г., 22:14
Тишина, повисшая на дереве после ухода странной процессии, была особого сорта. Она не была мирной или созерцательной. Она была тягучей, липкой и наэлектризованной, как воздух перед ударом молнии в глухую, безветренную ночь. В ней плавали обломки невысказанных вопросов, осколки рухнувших представлений о реальности и тихий, но настойчивый писк инстинкта самосохранения, который у каждого звучал на своей частоте.
Первым не выдержал, разумеется, не шиноби. Шиноби тренируются терпеть. Первым не выдержал гражданский. А гражданский, к тому же напуганный до полусмерти и видящий, как его единственная надежда на спасение и заработок уплывает в виде очень похожей, но совершенно другой группы людей, имеет полное моральное право на небольшую, но искреннюю истерику.
— Это… это мой мост! — голос Тадзуны оригинального сорвался с тихого визга на хриплый, отчаянный крик. Он вцепился в кору дерева так, что его пальцы побелели. — МОИ деньги! Моя страна! МОЙ проект! Вы… вы должны меня защищать! Контракт! Печать Хокаге! А не это… это вот всё! — Он махнул рукой в сторону опустевшей поляны, а затем в сторону леса, куда скрылись двойники. — Они пошли! Они пошли строить МОЙ мост! Или убегать! Или… или чёрт знает что! А вы что?! Вы стоите и смотрите, как какие-то… клоны, призраки, двойники крадут мою миссию!
Его крик, подобно камню, брошенному в стоячее болото, вызвал долгожданные круги на воде. Вернее, не на воде, а в сознании трёх гениев, чьи мозги уже кипели от перегрузки.
— А почему вообще они единогласно решили, что это они настоящие?! — взорвался Наруто, спрыгивая с сука на землю с таким грохотом, будто хотел продавить её до магмы. Он тряс кулаком в сторону леса. — Мы же здесь! Мы первые! Мы… мы оригинальные! Мы сражались с Забузой! А они что? Пришли, вытащили своего Какаши-сенсея и ушли, как… как будто мы помеха! Как будто мы неправильные!
В его голосе звенела не просто ярость. Звенела глубинная, экзистенциальная обида. Весь его мир строился на признании, на желании доказать, что он — Наруто Узумаки — существует и имеет значение. А тут появилась версия его самого, которая даже не удостоила его взглядом, просто превратила своих клонов в куст и алкоголика и пошла по своим делам. Это было хуже, чем пренебрежение. Это было стирание.
Сакура в красном платье, всё ещё дрожащая, утирая слёзы рукавом, подняла на своего сенсея полные страданий глаза.
— Сенсей… — её голос дрожал. — Это гендзюцу, да? Очень мощное… Или… или техника превращения кого-то? Может, это Забуза так издевается? Показывает нам наши же страхи? — В её словах была мольба. Мольба о простом, понятном объяснении, которое уложилось бы в рамки учебника. Объяснение «параллельная реальность» в учебник не помещалось, а значит, его можно было игнорировать. Если, конечно, очень сильно постараться.
Саске не кричал. Он спрыгнул на землю рядом с Наруто, но его молчание было громче любого крика. Его взгляд, тёмный и обжигающе холодный, был прикован к тому месту, где исчезла спина его двойника.
— Они действовали как команда, — произнёс он наконец, и каждое слово падало, как отточенная сталь. — Без споров. Без паники. Они оценили угрозу, приняли решение и выполнили его. — Он повернулся к Какаши-Мокрому. В его глазах не было вопросов. Там был вызов. И упрёк. «Почему они могут, а мы нет? Почему *мы* здесь стоим, как идиоты, а они выполняют миссию?»
Какаши-Мокрый наблюдал за этим спектаклем нарастающего бунта с ощущением человека, который пытается читать три разных, очень крикливых газеты одновременно, пока у него болит голова. Тадзуна вопил о материальном — о деньгах, мосте, договоре. Это было просто и понятно. Наруто вопил о признании своего «я» — это тоже было, в общем-то, предсказуемо. Сакура цеплялась за любую соломинку рационального объяснения — классическое поведение при стрессе. А Саске… Саске делал то, что всегда делал в глубине души: сравнивал, оценивал и находил окружающий мир, и особенно своё собственное место в нём, недостаточно эффективным.
Он глубоко вздохнул, заставляя свой мозг переключиться с анализа парадокса на управление кризисом.
— Во-первых, — его голос, ленивый и растянутый, прорезал шум, как тупой нож масло, — если бы это была иллюзия Забузы, он бы не стал создавать вторую команду, которая просто уходит, оставляя нас в покое. Он добил бы нас, пока мы в ступоре. Так что нет, это не гендзюцу Забузы.
Он видел, как Сакура побледнела ещё больше, потому что простое объяснение рухнуло.
— Во-вторых, — продолжил Какаши, глядя на Наруто, — вопрос о том, кто «настоящий», в данный момент наименее продуктивен. Они явно считают настоящими себя. Мы считаем настоящими себя. Спор об этом закончится только дракой, а драка с точными копиями — занятие идиотское и непредсказуемое.
— Но они… они украли мою миссию! — завопил Тадзуна, не в силах выдержать эту логику.
— Они не украли. Они… начали её выполнять. Или делают вид. Или используют как прикрытие, — сказал Какаши, и в его голосе прозвучала тень уважения к такому простому и эффективному манёвру. — Что, впрочем, не меняет сути. Наш контракт — с вами, Тадзуна-сан. Наша задача — защищать вас и обеспечить завершение строительства вашего моста.
Он окинул взглядом свою команду: растерянную, злую, полную сомнений.
— А значит, у нас есть два варианта. Сидеть здесь, спорить о природе реальности и ждать, пока Забуза вернётся с подкреплением. Или… — он сделал паузу, давая словам просочиться в их сознание, — двигаться вслед за ними. Выяснять. И, что более важно, не позволить никому — ни Забузе, ни… альтернативным исполнителям — помешать нашей миссии.
Идея была проста, как тот самый сухарик. Она сводила метафизический ужас к практической задаче: догнать и разобраться. И в ней была та самая, недостающая его команде, цель. Не стоять. Двигаться. Действовать.
На лицах гениев что-то дрогнуло. Паника и злость стали понемногу вытесняться решимостью. Кризис идентичности никуда не делся, но его отложили в долгий ящик, предварительно наклеив ярлык «Разобраться позже, когда будет время».
Именно так, под аккомпанемент всхлипываний Тадзуны и ворчания Наруто, команда Какаши-Мокрого, наконец, слезла с дерева. Они не ушли с той же слаженной, безэмоциональной эффективностью, что их двойники. Они сползали, спотыкались, огрызались друг на друга. Но они двигались. В том же направлении.
А где-то впереди, в лесу, Какаши-Ботинок, насильно ведомый под локоть, откусывал от сухаря, чувствуя, как у него немеют зубы, и думал о том, что чай из термоса, наверное, будет очень кстати. И что его команда, как всегда, нашла самый прямой, самый безумный и, возможно, единственно верный выход из положения, даже не спросив его мнения.
Путь до дома Тадзуны, который в обычных условиях занял бы у подготовленных шиноби несколько часов неспешного (или, в случае опасности, весьма стремительного) движения, растянулся для команды Какаши-Мокрого на полтора дня, полных унижений, гнева и липкой субстанции неопределённого происхождения. Создавалось стойкое ощущение, что лес, через который они шли, внезапно проникся к ним глубокой, почти личной неприязнью и выражал её методами, достойными злобного, но креативного ребенка с доступом к военным складам.
Проблема была не в расстоянии. Проблема была в том, что команда Какаши-Ботинка, уходя, не просто удалилась. Они провели по пути своего рода «санитарную обработку» маршрута. И если под санитарной обработкой понимать расставление хитрых, досадных и исключительно обидных для профессионального самолюбия ловушек.
Первая попалась Наруто. Он, кипя негодованием и рвавшийся вперёд, естественно, бежал в авангарде. Ловушка была проста, как все гениальное: натянутая на уровне щиколотки почти невидимая тетива, соединённая с гибкой веткой, на конце которой болтался мешочек. Не с камнями. Нет. С чем-то тёплым, влажным и пахнущим на весь лес специфически-органикой, что при ударе о землю рядом с Наруто разлетелось брызгами, окрасив ему один штанин в подозрительный цвет и наградив ароматом, от которого слёзы наворачивались на глаза. Надпись на мешочке, сделанная аккуратным, женским почерком, гласила: «Ускоритель роста. Для розового куста». Наруто долго и выразительно матерился, отскребая сапог о корни, пока Саске смотрел на него с таким выражением, будто тот был не товарищем по команде, а случайно прилипшей к обуви жевательной резинкой.
Саске, наученный горьким опытом Наруто, стал смотреть под ноги. Что, естественно, отвлекло его от того, что было на уровне головы. Следующая ловушка сработала, когда он, осматриваясь, задел плечом почти невидимую нить, натянутую между двумя деревьями. Раздался негромкий хлопок, и с вершины сосны на него обрушился водопад. Не воды. Сметаны. Точнее, чего-то очень на неё похожего — холодного, липкого и белого. Он стоял секунду, медленно стекая, с лицом, на котором застыла такая неподдельная ярость, что даже Какаши на мгновение отвёл единственный глаз в сторону, чтобы не рассмеяться. В коре дерева рядом торчала записка: «Питательная маска. Для коры. Не смывать 12 часов.»
Какаши, как опытный джоунин, ловушки, конечно, замечал. Но дело в том, что их было… много. И расставлены они были не на поражение, а на задержку и, что гораздо обиднее, на психологическое воздействие. Он увернулся от сетки, начинённой перьями, но наступил на скрытую под листьями дощечку, которая с щелчком выбросила ему прямо в лицо облако блесток. Не ядовитых, не слезоточивых. Просто блёсток. Они облепили его маску, волосы, жилет и мерцали на солнце с наглым, немым издевательством. Записка у основания механизма сообщала: «Для улучшения камуфляжа в ночное время. Сияйте.»
Сакуре досталось, пожалуй, самое изощрённое. Ловушка сработала, когда она, жалея себя и вытирая слёзы, потянулась к симпатичному полевому цветку. Цветок оказался привязан к спусковому механизму. Небольшая, но мощная пружина выстрелила из-под земли, привязав к её запястью ярко-розовый, надувной наручник, который тут же с громким шипением начал надуваться, превращаясь в огромный шарик в виде мультяшного сердца. Отцепить его сразу не получилось — замок был хитрой конструкции. Она тащила за собой это позорное, подпрыгивающее на каждом шагу сердце почти час, пока Какаши, скрипя зубами (и осыпая блёстками), не взломал замок тонким лезвием куная. Записка на лепестке цветка лаконично советовала: «Люби себя. Но осторожнее.»
Были и другие «сюрпризы»: внезапно раскрывающиеся под ногами ямы, наполненные не шипами, а сухими, колючими листьями, из которых приходилось вылезать, отплевываясь и чешась; деревья, с которых при прохождении обрушивался дождь из мягких, но невероятно цепких семян репейника; растяжки, приводившие в действие спрятанные в кустах свистки, оглушительно визжавшие и демаскирующие их на километр вокруг.
К полудню следующего дня команда Какаши-Мокрого, наконец, вышла из леса на окраину бедной, но опрятной деревушки у воды. Они были не похожи на элитных шиноби скрытой деревни Листа. Они походили на труппу бродячих циркачей, переживших нападение разгневанной толпы и складского помещения с реквизитом. Какаши, покрытый блёстками и какими-то подсохшими листьями, шёл, излучая такую ауру смертоносного спокойствия, что птицы замолкали за полсотни метров. Саске, с засохшими белыми разводами на одежде и тщательно отмытым, но всё ещё бледным от злости лицом, двигался, как призрак мщения. Наруто, от которого всё ещё faintly пахло «удобрением», шаркал ногами и ворчал что-то о «трусливых подлых обманщиках». Сакура, с красными от слёз и бессонницы глазами, с вытащенными из волос тремя репейниками, просто плелась, смотря под ноги в ожидании нового подвоха.
Их Тадзуна, единственный, кто избежал прямой атаки ловушек (видимо, они не считали его угрозой или просто пожалели), вёл их к своему дому с выражением человека, который уже не верит ни в что, кроме возможности спрятаться под кроватью.
Дом Тадзуны, скромное, но крепкое строение на сваях у самой воды, наконец показался впереди. Дымок из трубы говорил о том, что внутри кто-то есть. Или что-то готовит. Команда остановилась, переводя дух и с опаской оглядывая, нет ли на крыльце натянутых нитей или подозрительных цветочков.
Они дошли. Победа ли это была — большой вопрос. Это было, скорее, прибытие к новому рубежу, за которым их ждал не отдых, а встреча с теми, кто устроил им этот унизительный кросс по минному полю абсурда. И главный вопрос теперь был не «что происходит», а «что они скажут, когда мы войдём?» и, что более важно, «что мы им сделаем в ответ?». Пока что ответом были только тяжёлое дыхание, стиснутые зубы и всепоглощающее желание принять ванну. И, возможно, кого-нибудь придушить.
Крыльцо дома Тадзуны представляло собой ту самую картину мира, где реальность окончательно сломала себе ногу о порог здравого смысла и теперь сидела, попивая что-то горячее, с видом полного философского спокойствия.
На двух неказистых деревянных стульях, явно позаимствованных из кухни, восседали Сакура и Саске из команды Какаши-Ботинка. Они не дежурили. Не охраняли. Не проявляли бдительности. Они просто сидели и мирно пили из жестяных кружек нечто, от чего в воздухе стоял горьковатый, обжигающий нос запах, очень отдалённо напоминающий кофе, если представить, что кофе — это жидкость, которую варят из коры, отчаяния и чёрного юмора.
Их взгляд скользнул по подходящей команде — грязной, измученной, украшенной блёстками, репейниками и следами различных органических и не очень субстанций. Они не вскочили. Не схватились за оружие. Они синхронно, как пара хорошо отрепетированных циников, подняли глаза к небу, принявшись с крайней, почти научной заинтересованностью изучать проплывающие облака.
— Смотри, Учиха, — произнесла Сакура, не отрывая взгляда от небесной синевы. — Вот то облако похоже на твою задницу. Такое же плоское и бесформенное.
— Заткнись, плоскодонка, — злобно, но без особого огня прошипел Саске, делая глоток из своей кружки. Видимо, подобные диалоги были для них чем-то вроде утренней гигиенической гимнастики для языка.
— Саске, Саске, — покачала головой Сакура с видом умудрённого жизнью ментора. — Грудь можно нарастить, жопу подкачать, а вот твоё… «хо-хо»… — она выразительно, почти с жалостью, покосилась на область чуть ниже его пояса. — Это уже не исправить. Это навсегда. — И, словно желая смягчить удар, утешительно похлопала его ладонью по плечу.
— На тебя хватит, — мрачно, но как-то обречённо пообещал ей Саске, будто эта угроза висела в воздухе между ними уже много лет и все, включая мух на крыльце, знали, что она так и останется угрозой.
Сакура философски, не обращая внимания на его тон, сделала ещё один глоток своего варева. Потом её взгляд, скользнув по не менее философской физиономии его двойника, стоящего в двадцати метрах, меланхолично выдохнула:
— Прости, но ты не в моём вкусе. Глаза у тебя некрасивые.
Саске из её команды посмотрел на неё своим особым, фирменным взглядом Учиха, тем самым, что обещал смерть, разрушение и вечные муки всему живому в радиусе трёх деревень. Сакура в ответ просто почесала ляжку, окинула задумчивым, оценивающим взглядом команду-двойника, стоящую как вкопанная, и сделала ещё один глоток.
Затем она приложила ладонь ко рту рупором и громко, так, чтобы было слышно даже тем, кто уже начал верить, что всё это — просто очень плохой сон, крикнула:
— Наруто, ты кажется переборщил!
На втором этаже дома с скрипом распахнулись створки окна. Из него показалась золотистая, явно только что оторванная от подушки макушка, а следом — само лицо их Наруто, украшенное отпечатком швов и засохшей дорожкой слюны на щеке. Он потер глаза кулаками, зевнул так, что, казалось, вот-вот сломает челюсть, и, высунувшись по пояс, рявкнул вниз:
— Мне кажется, наоборот! Я схалтурил! Потому что импровизировал на ходу! Он же это я! Сложно, знаешь ли, наеб… то есть, обмануть самого себя!
Сакура ещё раз, уже с профессиональной критичностью, окинула взглядом пришедших, с их блёстками, разводами и общим видом людей, проигравших войну стиральной машине.
— Ну да… В принципе, да, — согласилась она, как судья, выносящий вердикт. — Схалтурил. Всё-таки они не джонины. Всё же за все пять лет в Академии, пока ты хулиганил, тебя всего три раза поймали, — пробормотала она себе под нос, а затем снова крикнула наверх: — Логично! Но в следующий раз не отлынивай!
В этот момент Сакура из команды Какаши-Мокрого, та самая, в красном платье, что уже пережила и панику, и слёзы, и надувное сердце, от неловкости, замешательства и желания провалиться сквозь землю, сделала неосторожный, маленький шажок в сторону. Раздался тихий, почти деликатный треск, похожий на звук ломаемой сухой веточки.
Под ногами у всей её команды взорвалась бомба.
Не огневая. Не осколочная. Даже не дымовая в привычном понимании.
Это была бомба-вонючка. Но не простая, детская. Это было изделие, явно созданное человеком, который глубоко и искренне уважал науку органической химии, особенно её раздел, посвящённый самым стойким и социально неприемлемым запахам. Облако желтовато-зелёного газа, имевшего консистенцию и моральный облик тухлых яиц, разложившейся рыбы и отчаяния, поднялось вокруг них с мягким, зловещим шипением.
На крыльце Сакура в ботинках и её Саске, не сговариваясь, подняли свои кружки, прикрывая ими носы. Их лица оставались совершенно невозмутимыми, если не считать лёгкой, едва заметной дрожи в уголках глаз у Сакуры — возможно, от запаха, а возможно, от сдерживаемого хохота, который, вырвись он наружу, мог бы свергнуть правительства мелких стран.
Команда Какаши-Мокрого стояла в самом эпицентре ароматического апокалипсиса. Они не кашляли. Они не кричали. Они просто застыли, впитывая в себя всеми порами тот окончательный, неопровержимый вывод, который Вселенная, казалось, пыталась до них донести с самого начала этой злополучной миссии: каким бы ни был ответ на вопрос «что происходит?», ясно одно — у них явно нет на него адекватного антидота. Ни физического, ни морального.
Каких-то пять минут назад Какаши-Ботинок пребывал в состоянии, близком к философскому равновесию. Его команда, справившись с первоначальным шоком, действовала с пугающей автономией, но эффективно: Наруто прочесывал окрестности под прикрытием клонов, Саске где-то в тени сливался с окружающей действительностью, как дорогой, но невидимый обойный клей, а Сакура организовала периметр, включавший в себя как классические сигнальные ловушки, так и некоторые её собственные, весьма креативные разработки. Он же, уютно устроившись на чистой половине скромного дома Тадзуны (той самой, которую его команда оперативно привела в порядок, выставив хозяина и его семейство в сарай «для их же безопасности»), наконец-то добрался до того момента в «Рассказах о Голубой отваге», где главный герой начинал подозревать, что его напарник — не кто иной, как его давно потерянный брат-близнец, воспитанный ниндзя-куницами.
Ирония ситуации не была от него сокрыта. Он наблюдал одним глазом, как его подопечные с деловым видом минируют подходы к дому, и одним ухом слушал их перепалки на крыльце. Он видел, как они приветствовали прибытие… гостей. Если, конечно, можно назвать приветствием синхронное изучение облаков и обсуждение анатомических недостатков друг друга на фоне приближающихся двойников, чей вид красноречиво говорил о том, что креативные ловушки сработали именно так, как и было задумано: не убивая, но безжалостно бросая тень на профессиональную репутацию.
Когда раздался тот самый, деликатный хруст и за ним последовало характерное, густое шипение и расползание жёлто-зелёного облака, Какаши медленно, с некоторым сожалением, закрыл книгу. Страницу он, конечно, запомнил. Момент был слишком символичным, чтобы им пренебрегать.
Он поднялся, отряхнул несуществующую пыль с совершенно чистого (благодаря Сакуре, протеревшей его щёткой и чем-то пахнущим спиртом) жилета, и вышел на крыльцо. Он сделал это неспешно, с той самой, знакомой всем, кто его знал, ленивой грацией человека, которого невозможно застать врасплох, даже если врасплох его застал парадокс пространства-времени, воплощённый в виде вонючего облака и четырёх своих же, но не своих, генинов.
Он прошёл мимо своих Сакуры и Саске, которые, прикрываясь кружками, смотрели на творение рук Наруто с оценкой строгих, но справедливых ценителей. Его единственный видимый глаз скользнул по ним, и в нём мелькнуло что-то вроде усталого одобрения: «Справились. Молодцы. Теперь моя очередь».
Затем он спустился по ступенькам и шагнул прямо к краю зловонного облака. Оно уже начинало рассеиваться, но всё ещё висело плотной, оскорбительной для обоняния завесой. Какаши-Ботинок даже носом не повёл. После некоторых ароматов, которые его команда умудрялась создавать в ходе полевых тренировок (обычно в процессе экспериментов Сакуры с медицинскими или не очень субстанциями, или кулинарных подвигов Наруто), это было просто… пикантно.
Перед ним, в самом эпицентре, стояли они. Его зеркальное отражение, Какаши-Мокрый, теперь ещё и Какаши-Благоухающий. Его Наруто, Саске и Сакура в состоянии, которое можно было описать как «полный моральный и физический разгром с элементами фарса». Они смотрели на него. В их глазах читалась вся гамма чувств: от немого требования объяснений до готовности вцепиться в глотку, если объяснения окажутся недостаточно убедительными.
Какаши-Ботинок положил книгу за пазуху, засунул руки в карманы штанов и слегка склонил голову набок.
— О, — произнёс он своим самым растянутым, самым беззаботным тоном, от которого у его двойника, судя по мгновенно сузившемуся глазу, задергался нерв под маской. — Гости. А мы уже начали думать, что вы, возможно, предпочтёте более… тенистый маршрут. Лесной воздух, знаете ли, полезен. Особенно в комплекте с нашими небольшими сюрпризами для поддержания бдительности.
Он обвёл взглядом их потрёпанный вид, задержался на блёстках на своём собственном плече, на белых разводах на Саске, на общем выражении глубокой личной обиды на лице их Сакуры.
— Выглядите… утомлёнными, — заключил он, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти отеческая забота. — Долгий путь, стресс, неожиданные встречи. Всё это сказывается. — Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь запах и ярость. — Может, зайдёте? Чайку? У нас как раз есть немного… э-э-э… специального заварного. Отлично отбивает посторонние запахи и помогает успокоить нервы. Моя Сакура готовит.
Он говорил легко, почти дружелюбно, но каждый его жест, каждая интонация были тончайшим инструментом давления. Он не извинялся за ловушки. Он называл их «сюрпризами для поддержания бдительности». Он не признавал их поражения. Он констатировал их «утомлённость». Он предлагал не переговоры, а чай — на своей территории, по своим правилам, демонстрируя полный контроль над ситуацией и абсолютное спокойствие своих людей, которые уже вернулись к своим кружкам, лишь изредка поглядывая на происходящее с ленивым интересом.
Это был классический ход Какаши Хатаке: под личиной ленивой добродушности провести чёткую границу — мы здесь хозяева, мы спокойны, мы контролируем. Вы — потрёпанные жизнью гости, которым явно нужна помощь. И да, это мы вас так потрепали, и мы не особо об этом сожалеем.
Он стоял, ждал. Улыбка, скрытая под маской, читалась в складках вокруг его единственного видимого глаза. Теперь всё зависело от того, хватит ли у его двойника мудрости признать текущий расклад сил и зайти внутрь, или тот предпочтёт продолжить стоять в облаке метафизического и вполне физического зловония, пытаясь сохранить остатки достоинства. Какаши-Ботинок мысленно делал ставки. И ставки были не в пользу гостей.
Тишина, вернее, то специфическое зловонное молчание, что воцарилось после приглашения Какаши-Ботинка, было внезапно и с треском разбито о бытовую сюрреалистику, развернувшуюся на крыльце. Это был тот самый момент, когда любая попытка сохранить намёк на серьёзность или достоинство разлетелась в прах, как последние надежды на свежий воздух.
Сакура из команды Какаши-Ботинка громко, с явным намерением, причмокнула, отхлебнув из своей жестяной кружки. Звук был карикатурно громким, полным такого театрального наслаждения, что его хватило бы на целую рекламу кофе, которого в кружке, скорее всего, и близко не было. У сидящего рядом с ней Саске дёрнулась щека. Для постороннего наблюдателя это был бы просто нервный тик, признак сдерживаемого раздражения. Но для его двойника, того самого, что стоял в облаке остаточного зловония с лицом, высеченным из льда, это был ясный, как день, сигнал. Он знал это выражение. Под маской холодной ярости, в том едва уловимом подрагивании мышцы, читался не гнев, а нечто совершенно иное. Его двойник из команды Какаши-Ботинка… ржал. Глухим, беззвучным, от всего живота хохотом, который сотрясал его изнутри, не находя выхода наружу, кроме как через этот предательский дёргающийся мускул.
И прежде, чем кто-либо успел осмыслить этот немой диалог двух версий одного и того же разочарованного в мире подростка, из глубин дома донёсся вопль. Вопль, полный такой подлинной, чистой паники и ужаса, что даже Какаши-Ботинок на мгновение отвел единственный глаз от своего двойника.
— САКУРА, ГДЕ МОИ ТРУСЫ ДАТЕБАЙО?! — ревел голос, без сомнения принадлежавший Наруто из команды ботинок. — СЧАСТЛИВЫЕ ТРУСЫ С ЛЯГУШКАМИ И ЧЕТЫРЬМЯ ДЫР… СТРАТЕГИЧЕСКИМИ ОТВЕРСТИЯМИ ДЛЯ ПРОВЕТРИВАНИЯ?!
Сакура на крыльце сделала ещё один неторопливый глоток, её глаза довольным щёлочками сощурились, а губы растянулись в широкой, почти бесовской улыбке. Голова сидящего рядом Саске непроизвольно, всего на миллиметр, повернулась в сторону небольшой кучи золы и пепла у стены дома, где лежал опалённый, жалкий, мизерный клочок ткани, видавший виды и державшийся, судя по всему, на честном слове и паре уцелевших ниток. На нём угадывались остатки рисунка — та самая лягушка.
— Не знаю, Наруто! — крикнула она в ответ притворно-искренним, звонким голосом. — Наверное, подкроватный демон утащил! Не переживай, мы купим тебе новые счастливые трусы! Например, с уточками! Или с сюрикенами, как у Какаши! Будешь таким же крутым!
Она и Саске, не глядя друг на друга, с лёгким, тихим дзынь стукнулись жестяными кружками. Звук был до неприличия домашним и уютным.
— На редкость потрясающе отвратительный день, Саске, — констатировала Сакура.
— Хм, — отозвался Саске, и в этом «хм» слышалось странное, почти братское согласие.
Они синхронно сделали по громкому, заключительному глотку, синхронно проглотили, синхронно издали одинаковый, удовлетворённый звук «а-а-а-х» и вновь, как по команде, подняли глаза к небу, словно ища там ответа на вопрос, зачем вообще всё это нужно. Из дома в ответ донёсся грохот (похоже, что-то тяжёлое и несчастное упало со стола) и приглушённый, полный суеверного ужаса перед загадочным «подкроватным демоном» шепот: «Датебайо…»
Для команды Какаши-Мокрого эта сцена стала последней каплей, переполнившей чашу терпения, которая и без того трещала по швам от всего пережитого.
Наруто оригинальный стоял, открыв рот. Его лицо прошло путь от возмущения («Эти ненормальные!») через смутное узнавание («Трусы с лягушками… это ж почти как мои!») до окончательного, оглушительного стыда за самого себя, даже если это был не он. Он покраснел до корней волос. Мысль о том, что где-то существует версия его самого, которая орёт на всю округу о стратегических отверстиях в нижнем белье, была для него хуже любой ловушки-вонючки. Он бессильно сжал кулаки, не зная, на кого именно злиться.
Сакура в красном платье просто смотрела на своего двойника. На её довольную улыбку, на её лёгкость, на этот странный, почти дружеский ритуал с кружками с Саске-куном. В её груди клокотала странная смесь: жгучее унижение («Она… она сожгла ему трусы! И они смеются!»), непонятная зависть к этой непринуждённости и глубокая, пронзительная тоска по чему-то, чего у неё никогда не было и, судя по всему, не будет — по такому простому, даже похабному, но такому равному общению с тем, кого она боготворила издалека.
Саске Учиха не сводил глаз со своего двойника. Он видел тот дёргающийся мускул. Он понимал, что это значит. Этот Саске смеялся. Над всей этой ситуацией. Над ними. Над ним, оригинальным Саске, который стоял здесь, в грязи и вони, в полной растерянности. И этот смех, невидимый для других, но понятный ему как братская отрыжка, жёг его изнутри сильнее любого огненного шара. В его тёмных глазах вспыхнула не просто злость. Вспыхнула холодная, беспощадная решимость. Этот другой он, этот циничный, спокойный, смеющийся ублюдок, стал для него не просто загадкой или угрозой. Он стал личным оскорблением. Вызовом, который нужно было сломать. И он уже знал, что сделает это. Рано или поздно.
Какаши-Мокрый наблюдал за этим маленьким спектаклем на крыльце, и его единственный видимый глаз стал холодным, как лезвие. Весь этот домашний абсурд, эта синхронность, этот намёк на общий, недоступный ему язык между его двойником и его генинами — всё это было не просто странно. Это было демонстрацией. Демонстрацией сплочённости, своего рода, и полного контроля над ситуацией вплоть до сожжения смешного белья своего же товарища по команде в педагогических, видимо, целях. Это была картина чужой, абсолютно иной реальности, где его зеркальное отражение позволяло своей команде такое.
Он медленно выдохнул, и в его позе что-то изменилось. Исчезла тень растерянности. Вернулась привычная, ленивая, но смертоносная собранность. Он посмотрел на Какаши-Ботинка, все ещё стоящего с приглашающим жестом к чаю.
— Чай, говоришь? — произнёс он наконец, и его голос прозвучал ровно, без тени той растянутости, что была у его двойника. — Отбивает запахи и успокаивает нервы? — Он сделал едва заметную паузу, его взгляд скользнул по крыльцу, где два подростка изучали облака, и по дому, откуда доносились приглушённые всхлипы о демоне и утраченном счастье. — Думаю, нам всем он не помешает. Особенно тому, кто его… готовит.
Он сделал шаг вперёд, выходя из последних клубков зловония. Его движение было не капитуляцией. Оно было принятием вызова на другой арене. Если они хотят играть в домашний уют и психологическое превосходство, что ж. Он зайдёт в их логово. Посмотрит, что у них там за чай, и, что более важно, как они себя поведут, когда гости переступят порог их странного, сюрреалистичного мирка. Он кивнул своим генинам — молчаливому, исполненному мрачной решимости Саске, смущённо-яростному Наруто и потерянной Сакуре. Сигнал был ясен: Идём. Смотрим. И запоминаем всё.
