Цветок под инеем

Утро дня свадьбы было холодным. Фую сидела перед зеркалом из полированной стали в своей старой комнате в поместье Химегиё, глядя на собственное отражение пустыми фиолетовыми глазами. Три служанки хлопотали вокруг, укладывая её длинные белые волосы в сложную причёску с золотыми шпильками — каждая из них была фамильной реликвией клана, символом перехода из дочери в жену. В воздухе пахло ладаном и сушёными цветами сакуры, и этот запах почему-то казался Фую запахом похорон. — Госпожа, вы прекрасны, — сказала старшая служанка, поправляя край её белого свадебного кимоно. — Клан Камисато будет гордиться такой невесткой. Фую кивнула, не поднимая глаз. Она знала, что красива — ей говорили это всю жизнь. Белая кожа, которую никогда не касался загар. Длинные волосы, светлые как первый снег. Глаза цвета фиалок, которые мужчины называли «глубокими» и «таинственными», но которые на самом деле были просто… испуганными. Её Крио Глаз Бога висел на поясе, в специальном мешочке из тёмного шёлка. Камень был холодным — как всегда. Фую иногда казалось, что Небеса ошиблись, когда дали ей именно Крио. Она не была сильной. Она не была воином. Она была тихой, мягкой, почти бестелесной — дочерью, которую легко было отдать замуж за нужного человека. «Ты принесёшь пользу клану», — сказал отец вчера вечером, когда заходил пожелать спокойной ночи. Он не обнял её. Он вообще редко её обнимал. Мать помогла ей надеть последний слой кимоно. Её пальцы дрожали — или показалось? — Будь послушной, — шепнула мать, поправляя ворот. — Камисато-сама — человек занятой. Не докучай ему. Береги его сестру. И… не жди любви, дочка. Жди уважения. Это ценнее. Фую сглотнула комок в горле. — Да, матушка. Она не знала, что такое уважение к мужу, который оставался для неё лишь именем. Камисато Аято. Глава клана Камисато. Глава комиссии Ясиро. Один из трёх столпов Инадзумы. Ей рассказывали, что он умён, холоден, расчётлив, вежлив до зубного скрежета. Ещё говорили, что он никогда не был замечен в любовных интригах. Ни с мужчинами, ни с женщинами. Некоторые шептались, что он вообще не способен на чувства. Другие — что он просто слишком занят, чтобы отвлекаться на такие «глупости». Фую не знала, что хуже. В карету она садилась в полной тишине. Её сопровождал дядя — отец остался в поместье, ссылаясь на дела. По дороге в святилище она смотрела в маленькое окошко на проплывающие мимо поля и леса Инадзумы, и сердце её сжималось от тоски по дому, который она ещё не покинула, но который уже перестал быть её домом. Дождь начинался, когда они въехали в город. Мелкий, холодный, как слёзы. Или как её новый Глаз Бога, который вдруг замерцал тревожным светом. Свадебная церемония была размытым пятном. Фую помнила запах ладана, гулкие шаги по каменному полу святилища, шёпот гостей — много гостей, больше, чем она когда-либо видела. Помнила, как её вели под руки две пожилые женщины из клана Камисато, которых она никогда раньше не встречала. Помнила, как опустилась на колени на жёсткую подушку и как её руки — такие белые, почти прозрачные — казались чужими, когда она принимала ритуальную чашу. А потом она подняла глаза и увидела его. Камисато Аято стоял напротив — в парадном синем кимоно с фамильным гербом, с волосами, собранными в низкий хвост, и с выражением лица, которое невозможно было прочитать. Он был красив — это она знала и раньше, по портретам. Но на портретах не было видно, как странно светятся его глаза в полумраке святилища. Как спокойно и тяжело лежит его рука на эфесе меча, которого на нём не было. Как едва заметно дрожат его ресницы, когда он моргает. Он посмотрел на неё. Просто посмотрел — без улыбки, без холода, без интереса. Как смотрят на предмет мебели, который поставили в нужное место. Фую опустила глаза. Горло сдавило. «Он меня не хочет», — подумала она. — «И никогда не захочет». Ритуал продолжался. Они обменялись чашами с сакэ. Произнесли клятвы, которые ей подсказывала старшая женщина. Аято говорил ровно, без запинки, как будто репетировал эту речь сотни раз. Возможно, так и было. Когда всё закончилось, он взял её за руку. Его пальцы были длинными, прохладными — не холодными, нет, просто… безжаркими. Он прикоснулся к ней так, будто держал перо для письма: аккуратно, без лишнего давления, готовый отпустить в любую секунду. — Будем знакомы, госпожа Фую, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. Голос низкий, ровный, как гладь озера в безветренный день. — Добро пожаловать в клан Камисато. Она попыталась улыбнуться. Получилась жалкая гримаса. — Благодарю за честь, Камисато-сама. Он не поправил её, когда она назвала его по фамилии. Не сказал «называй меня по имени». Не сделал ничего, что дало бы ей хотя бы намёк на тепло. Он просто повернулся и повёл её к выходу из святилища. Рука в руке. Чужие среди чужих. Фую сидела рядом с Аято за главным столом и почти ничего не ела. Перед ней стояло десяток блюд — изысканные закуски, суп, рыба, рис, — но каждый кусок застревал в горле. Она ловила на себе взгляды гостей: любопытные, оценивающие, сочувствующие, завистливые. Женщины шептались за веерами. Мужчины пили сакэ и громко смеялись над шутками, которых она не слышала. Аято пил мало. Он вообще вёл себя так, будто это был не его свадебный пир, а очередное официальное мероприятие — говорил с гостями, улыбался, кивал, жестикулировал, но все его движения были выверенными, как у куклы на нитях. Иногда он поворачивался к Фую, чтобы прошептать: «Как вы себя чувствуете?», «Не хотите ли воды?», «Потерпите ещё немного». Вежливо. Безэмоционально. Она отвечала односложно и смотрела в тарелку. Где-то на середине банкета к ним подошла девушка в светло-голубом кимоно — такая же светловолосая, как Аято, но с более мягкими чертами лица и глазами, полными жизни. Фую сразу узнала её по официальным портретам: Камисато Аяка, младшая сестра главы клана, «Белая цапля». — Брат, — Аяка поклонилась Аято, потом повернулась к Фую. Её лицо озарилось такой искренней, такой солнечной улыбкой, что Фую на миг забыла, как дышать. — Добро пожаловать в семью, госпожа Фую! Я так рада знакомству. Вы даже красивее, чем твердили слухи! Фую растерянно заморгала. — Тыкрдили слухи? — О да! — Аяка опустилась на колени рядом с ней, совершенно нарушая этикет, но делала это так естественно, что никто не посмел бы её упрекнуть. — Все только и обсуждают, какая вы прекрасная невеста. И я теперь вижу — правда. У вас такие удивительные глаза… Как фиалки ранней весной. Фую почувствовала, как к щекам прилила кровь. Никто — даже её собственная мать — никогда не говорил ей таких тёплых слов. — Вы очень любезны, госпожа Аяка, — пробормотала она. — Аяка. Просто Аяка, — поправила девушка, беря её за руку. — Мы теперь сёстры, верно? Не нужно церемоний. Я покажу вам поместье, когда мы вернёмся, и сад, и библиотеку, и… Ой! Она спохватилась, глянула на брата. Аято наблюдал за ними с лёгкой улыбкой — впервые за весь вечер настоящей, не дежурной. — Аяка, не пугай новую родственницу, — сказал он беззлобно. — Успеете ещё наговориться. — Конечно, успеем! — Аяка сжала руку Фую и отпустила. — Я буду приходить к вам каждый день, если позволите. Фую кивнула, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Может быть, здесь, в этом чужом доме, у неё будет хотя бы одна подруга. После банкета они поехали в поместье Камисато. Карета была просторной, обитой тёмным деревом, с мягкими подушками и занавесками из тяжёлой ткани. Фую сидела на одной стороне, Аято — на другой. Между ними было достаточно места для ещё одного человека, и эта пустота казалась почти осязаемой. За окнами моросил дождь. Фую смотрела на капли, стекающие по стеклу, и слышала только стук копыт и ровное дыхание мужа. Он не пытался заговорить. Не пытался коснуться. Просто сидел, чуть склонив голову, и, кажется, дремал — или притворялся, что дремлет. Его ресницы отбрасывали тени на высокие скулы. Одна прядь синих волос выбилась из хвоста и падала на щёку, и Фую почему-то захотелось убрать её. Просто убрать. Потому что это выглядело неаккуратно, а он — весь такой идеальный — не должен был позволять себе неаккуратности. Она сжала пальцы в кулак и отвернулась. «Не смотри на него, — приказала она себе. — Не привыкай. Не влюбляйся. Ты здесь не для этого». Карета остановилась. Аято открыл глаза — и в тот же миг на его лицо вернулась привычная полуулыбка, та самая, вежливая и непроницаемая. — Мы приехали, госпожа Фую. Добро пожаловать в ваш новый дом. Он вышел первым и подал ей руку. Она оперлась на его ладонь — осторожно, как на хрупкий лёд — и ступила на землю. Поместье Камисато оказалось больше и старее, чем поместье Химегиё. Тёмная черепица крыш, изогнутые карнизы, каменные фонари вдоль дорожек, огромные сосны, чьи ветви шумели на ветру. И запах — особенный запах старого дерева, лака и дождя, который Фую запомнила навсегда. Слуги выстроились у входа, кланяясь. Аято представил ей старшую экономку — женщину лет пятидесяти с острыми глазами и жёсткими складками у рта, — повара, садовника, нескольких горничных. Все они смотрели на неё с любопытством, и Фую чувствовала себя мышью, которую выпустили в комнату, полную кошек. — Располагайтесь, — сказал Аято, когда экскурсия закончилась. — Ваши вещи уже принесли. Если вам что-то понадобится, скажите Мидори-сан. — Он кивнул на экономку. — Завтрак в восемь. Я обычно завтракаю у себя, но вы можете присоединиться, если захотите. Обед — вместе с Аякой, если она не занята. Ужин — по желанию. Он говорил так, будто инструктировал новую сотрудницу, а не жену. — А… — Фую запнулась. — А где моя комната? Аято на секунду замер. Потом его улыбка стала чуть шире — но не теплее. — Я провожу. Он повёл её по длинному коридору с бумажными перегородками и приглушённым светом. Половицы слегка скрипели под ногами. Где-то вдалеке играла цикада — одна, поздняя, заблудившаяся в сезонах. Комната оказалась в восточном крыле, большой и светлой, с выходом в маленький сад. В углу стоял низкий столик с чайным набором, на стенах висели свитки с каллиграфией, в нише — ваза с одной веткой белой сливы. Фую замерла на пороге, поражённая. — Ветка цветёт не по сезону, — заметил Аято, проследив за её взглядом. — Садовник говорит, это к счастью. — Красиво, — выдохнула Фую. — Рад, что вам нравится. Он сделал шаг назад — в коридор. — Ваша личная горничная — Юки. Она придёт через час, помочь распаковать вещи. Если захотите принять ванну, баня в конце коридора. Я распоряжусь, чтобы воду подогрели. Фую повернулась к нему. В груди нарастало странное напряжение — смесь страха и неловкости. — А… — она замялась, но всё же спросила. — А вы… вы где спите? Аято посмотрел на неё долгим, непроницаемым взглядом. Его глаза в полумраке казались почти чёрными. — В западном крыле, — ответил он спокойно. — Моя спальня находится в противоположном конце поместья. Я не буду к вам приходить, госпожа Фую. Не в эту ночь. И не в следующую. Если вы когда-нибудь захотите… разделить со мной постель, вы скажете мне сами. До тех пор мы будем жить как соседи, которые уважают границы друг друга. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — возразить? согласиться? поблагодарить? — но не нашла слов. Аято кивнул, коротко, как будто ставил галочку в мысленном списке дел. — Спокойной ночи, госпожа Камисато. Он повернулся и ушёл. Фую осталась стоять на пороге, сжимая в руках край кимоно. Сердце колотилось где-то в горле. В голове шумели чужие голоса — материнский, отцовский, слова старейшин, шёпот гостей. «Не жди любви. Жди уважения». Она шагнула в комнату. Скинула сандалии. Опустилась на колени перед веткой белой сливы и долго смотрела на неё, не видя. Потом заплакала. Тихо, беззвучно, пряча лицо в рукавах, чтобы слёзы не капали на идеально чистые татами. За окном всё шёл дождь. Она не знала, сколько просидела так. Может, минуту. Может, час. Когда слёзы кончились, Фую поднялась, подошла к окну и приоткрыла его. В лицо пахнуло сыростью и запахом мокрой земли. В саду, за падающей водой, она увидела каменный фонарь — старый, покрытый мхом — и тень, которая отделилась от него и двинулась прочь. Чью-то тень. Высокую, с развевающимися полами одежды. Аято. Он не ушёл сразу. Он стоял здесь, под дождём, у её окна. Смотрел на свет в её комнате. Или слушал, как она плачет. Фую отшатнулась, захлопнула створку и замерла, прижав ладонь к груди. «Зачем? — подумала она в панике. — Зачем он там стоял? Что ему нужно?» Ответа не было. Только шум дождя и странное, пугающее чувство, что этот брак — не то, чем кажется.