Цветок под инеем

Фую почти не спала. Она лежала на футоне, укрытая тёплым одеялом, и смотрела в потолок, где мерцал отблеск ночника — крошечного фонаря в углу комнаты. Дождь за окном давно стих, но в голове всё ещё шумело: голоса гостей, шорох кимоно, шаги Аято, удаляющиеся по коридору. Она переворачивалась с боку на бок, комкала край одеяла, считала удары собственного сердца. Сон не шёл. Мысли возвращались к одному и тому же: он стоял под дождём у её окна. Зачем? Проверял, не сбежит ли она? Смотрел, не захочет ли позвать его? Или просто… просто оказался там случайно, и её воображение дорисовало остальное? Она так и не нашла ответа. Под утро она провалилась в тревожную дрёму — без сновидений, только чёрная пустота и редкие вспышки фиолетового света, которые она не могла объяснить. Разбудил её тихий стук в дверь. — Госпожа? — мягкий женский голос. — Госпожа Камисато, уже седьмой час. Я приготовила воду для умывания. Фую села на футоне, моргая спросонья. Белые волосы рассыпались по плечам спутанными прядями, кимоно для сна сбилось, обнажив ключицу. Она выглядела растрёпанной и уязвимой — совсем не так, как подобает выглядеть новой госпоже дома Камисато. — Войдите, — сказала она осипшим голосом. Дверь отъехала в сторону. На пороге стояла молодая девушка — немногим старше самой Фую, с круглым лицом и живыми карими глазами. Её тёмные волосы были стянуты в простой пучок, одежда — скромное серое кимоно служанки. В руках она держала медный таз с горячей водой и стопку свежих полотенец. — Доброе утро, госпожа, — девушка опустилась на колени и поставила таз рядом с футоном. — Меня зовут Юки. Я ваша личная горничная. Если что-то понадобится, зовите меня в любое время. Фую смотрела на неё, всё ещё не до конца проснувшись. Юки. Аято говорил, что её личная горничная — Юки. Значит, он заранее всё продумал. Конечно, продумал. Он всё продумывает. — Приятно познакомиться, Юки-сан, — сказала Фую, стараясь придать голосу твёрдости. — Простите за беспорядок. Я… я не спала всю ночь. Юки улыбнулась — мягко, без заискивания. — Это нормально, госпожа. Первая ночь на новом месте всегда тяжела. Я принесу вам успокаивающий чай после завтрака. А сейчас позвольте помочь вам умыться и одеться. Она говорила просто, без излишней подобострастности, и это почему-то успокаивало. Фую позволила Юки помочь ей — умыться тёплой водой, расчесать волосы, выбрать кимоно на сегодня. Выбор был невелик: её собственные вещи из дома Химегиё — скромные, в основном пастельных тонов, без вычурных узоров. Она никогда не любила яркие ткани. — Это красиво, госпожа, — сказала Юки, завязывая оби серебристого цвета поверх бледно-лавандового кимоно. — Вам идёт фиолетовый. — Спасибо, — Фую посмотрела на себя в маленькое зеркало, которое принесла горничная. Из отражения на неё смотрела бледная девушка с кругами под глазами и неестественно яркими на их фоне фиолетовыми радужками. — Юки-сан, а где завтракают? Ая… Камисато-сама говорил, что завтрак в восемь. Я не опоздала? — Нет, госпожа. Ещё полчаса. Камисато-сама обычно завтракает в своей личной столовой — это в западном крыле. Но он велел передать, что вы можете завтракать там же, в своей комнате, или присоединиться к госпоже Аяке в общей столовой. Госпожа Аяка завтракает в семь тридцать, но она будет рада подождать. Фую замерла. Значит, Аято не ждёт её к завтраку. Он даёт ей выбор — но не приглашает разделить трапезу с ним. Не потому, что зол, а потому… потому что так удобнее. Для него. — Я присоединюсь к госпоже Аяке, — сказала Фую после паузы. — Если она не возражает. Юки кивнула и помогла ей подняться. Общая столовая оказалась просторной комнатой с низким длинным столом и окнами, выходящими в сад — тот самый, который Фую видела ночью из своего окна. При свете дня он выглядел иначе: аккуратные кусты азалии, дорожка из плоских камней, пруд с карпами кои и та самая ветка белой сливы, которая росла прямо у стены поместья. Оказывается, садовник поставил её не в вазу — она была срезана с дерева, которое цвело посреди лета. Аяка уже сидела за столом, когда Фую вошла. На девушке было простое, но изящное голубое кимоно, волосы собраны в хвост на затылке. Перед ней стояла тарелка с рисом, мисо-суп и маленькие блюдца с маринованными овощами. Увидев Фую, Аяка просияла. — Доброе утро, госпожа Фую! Вы спали хорошо? Присаживайтесь, пожалуйста! — она указала на место напротив себя. — Я попросила повара приготовить завтрак помягче — не знаю, к какой пище вы привыкли в поместье Химегиё. Фую опустилась на колени, чувствуя себя неловко. В доме родителей она часто завтракала одна — мать вставала рано и успевала переделать кучу дел до её пробуждения, отец завтракал в своём кабинете. Есть с кем-то вместе, да ещё и с такой открытой, тёплой девушкой, было непривычно. — Спасибо, госпожа Аяка. Вы очень добры. — Аяка, — поправила та с лёгкой укоризной. — Мы же говорили. Или вы хотите, чтобы я называла вас «госпожа Фую» всё время? Тогда я буду обижаться. Фую невольно улыбнулась. — Хорошо. Аяка. — Вот и отлично! — Аяка пододвинула к ней тарелку. — Ешьте, не стесняйтесь. Сегодня у нас простой завтрак, но по выходным повар готовит что-то особенное. Вы любите сладкое? У нас отличный повар, его тофу с сиропом — просто небеса. Она говорила легко и естественно, будто они были старыми подругами, а не чужими людьми, которых свел вместе политический брак. Фую слушала её и постепенно расслаблялась. Еда оказалась вкусной — рис рассыпчатым, суп наваристым, овощи хрустящими. Она не заметила, как съела почти всё. — Вы вчера плакали, — вдруг сказала Аяка, негромко. Фую замерла с ложкой у губ. — Я… простите? — Не извиняйтесь. Я не осуждаю, — Аяка опустила взгляд в свою тарелку. — Мой брат… он непростой человек. Он добрый, но он не умеет показывать это. И он очень занят. Я знаю, что этот брак — не по любви. Но я хочу, чтобы вы знали: вы здесь не одна. Я буду с вами. У Фую защипало в глазах — снова, чёрт возьми, снова эти дурацкие слёзы. Она моргнула, прогоняя их. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе, Аяка. Аяка улыбнулась, но в её глазах мелькнула тень грусти. — Он не такой холодный, каким кажется, — добавила она тихо. — Просто… он слишком долго был один. Он забыл, как это — пускать кого-то внутрь. Дайте ему время. И себе дайте. Фую кивнула, не зная, что ответить. Они доели завтрак в тишине — но это была не неловкая тишина, а спокойное соседство двух женщин, которые только начали узнавать друг друга. После завтрака Аяка ушла на тренировку с мечом — она каждый день уделяла этому час, и Фую смотрела ей вслед с уважением и лёгкой завистью. Аяка была сильной. Аяка знала, чего хочет. А Фую… Фую не знала, чего хочет, кроме одного — не опозориться. Юки помогла ей разобрать вещи — их было не так много, как ожидала экономка. Несколько кимоно, шкатулка с украшениями, пара свитков с каллиграфией (её собственная работа, старые стихи), гребень матери и маленькая кукла, которую ей подарила кормилица в детстве. Фую попросила поставить куклу на полку у изголовья — она боялась выглядеть ребячливо, но Юки только кивнула и сделала всё аккуратно. После распаковки Фую решила осмотреть поместье. Она не хотела сидеть в своей комнате и ждать, когда её позовут — это было бы слишком похоже на клетку. Она была хозяйкой этого дома, пусть и номинальной, пусть и чужой. Она должна была знать, где что находится. Поместье оказалось лабиринтом: коридоры сворачивали неожиданно, комнаты сменяли одна другую, и Фую дважды заблудилась, прежде чем нашла дорогу обратно. Слуги кланялись ей при встрече, но смотрели настороженно — она чувствовала это боковым зрением. Чужачка. Пришлая. Дочка клана, который когда-то враждовал с Камисато, пока старые обиды не сгладились временем и выгодой. Она не винила их. Она бы тоже смотрела с подозрением. Ближе к полудню она наткнулась на библиотеку. Это была небольшая, но уютная комната с высокими стеллажами, заполненными свитками и книгами. В воздухе пахло старой бумагой и сушёными травами — кто-то положил мешочки с лавандой между полками, чтобы отпугивать моль. У окна стоял письменный стол с принадлежностями для каллиграфии, а в углу — низкий диванчик, на котором можно было лежать, читая. Фую замерла на пороге, чувствуя, как внутри разливается тепло. Это было похоже на её старую комнату в поместье Химегиё — тихое место, где она могла спрятаться от всего мира. — Нравится? — раздался голос за спиной. Она вздрогнула и обернулась. В дверях стоял Аято. На нём было повседневное кимоно тёмно-синего цвета, без гербов и украшений, волосы распущены и слегка влажные — видимо, он только что вышел из ванны. Он выглядел… иначе, чем вчера. Без всей этой парадной брони вежливости. — Камисато-сама, — Фую поклонилась, чувствуя, как сердце ускоряется. — Простите, я не хотела вторгаться без спроса. — Это ваш дом, — он вошёл в библиотеку, не спеша, и остановился у стеллажа, проведя пальцами по корешкам книг. — Вы можете заходить куда угодно, кроме моего кабинета и личной спальни. Остальное — в вашем распоряжении. «Куда угодно, кроме моего кабинета и личной спальни», — повторила про себя Фую. Значит, есть границы. Есть места, куда ей вход запрещён. Она не знала, радоваться этому или огорчаться. — Я не буду беспокоить вас в ваших личных покоях, — сказала она тихо. — Обещаю. Аято повернулся к ней. В полумраке библиотеки его глаза казались почти фиолетовыми — как у неё. Или ей просто показалось? — Вы не беспокоите меня, — сказал он после паузы. — Я просто… привык к одиночеству. Мне нужно время, чтобы привыкнуть, что теперь я не один. Фую опустила взгляд. Её Глаз Бога на поясе слабо мерцал — она не знала, замечает ли он это. — Я понимаю, — сказала она. — Я тоже привыкла к одиночеству. Эти слова повисли в воздухе — тихие, почти исповедальные. Аято не ответил. Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом, и Фую казалось, что он видит её насквозь — каждую её слабость, каждый страх, каждую глупую надежду, которую она прятала глубоко внутри. — Если вам нужны книги, — сказал он наконец, — вы можете брать любые. Спросите у старшей служанки, она даст ключ от закрытых шкафов. Там хранятся старые хроники, если вам интересна история Инадзумы. Фую удивлённо подняла глаза. — Откуда вы знаете, что мне интересна история? Аято чуть склонил голову, и уголок его губ дрогнул в полуулыбке — едва заметной, но от этого ещё более сбивающей с толку. — Я узнал о вас всё, что мог, до свадьбы. Это было… моим долгом. — Он помолчал. — Вы любите поэзию древней династии. Играете на кото. Терпеть не можете имбирь и любите сладкий тофу. Ваш любимый цвет — лавандовый. У вас была кормилица по имени Хана, которая умерла четыре года назад, и вы до сих пор ставите свечу в её память каждый месяц. Фую слушала, затаив дыхание. Он всё это выяснил. До свадьбы. Не потому, что интересовался ею как личностью, а потому что… потому что это было его долгом? Или потому что он хотел знать, кто поселится в его доме? — Вы… вы удивили меня, Камисато-сама, — сказала она, когда голос вернулся к ней. — Я не ожидала, что вы уделили столько внимания. — Я уделяю внимание всему, что касается моего клана, — ответил он. — А вы теперь — часть моего клана. Эти слова прозвучали как приговор. Или как обещание. Фую не могла решить. Аято сделал шаг к выходу и остановился. — За обедом я буду в городе, — сказал он, не оборачиваясь. — Но к ужину вернусь. Если вы захотите поужинать вместе, передайте Юки. Она скажет мне. — Хорошо, — сказала Фую ему в спину. Он кивнул и вышел. Она осталась стоять посреди библиотеки, сжимая в руках край кимоно, и чувствовала, как странно — почти болезненно — колотится сердце. Он знал про её кормилицу. Про цвет лаванды. Про то, что она терпеть не может имбирь. Он знал всё это. И всё равно вчера на свадьбе смотрел на неё как на пустое место. «Что ты делаешь со мной, Камисато Аято?» — подумала она, глядя на закрывшуюся дверь. Ответа не было. Вечером она не решилась позвать его к ужину. Юки передала, что госпожа будет ужинать в своей комнате. Аято в ответ просто кивнул и приказал подать ей лучший чай. Они не виделись до следующего утра. Но Фую всю ночь снился один и тот же сон: синие волосы, фиолетовые глаза и холодные пальцы, которые гладили её по щеке — нежно, как ветер, как вода, как то, чего не может быть.