Цветок под инеем

Фую не спала почти всю ночь. Она лежала на футоне, уставившись в потолок, и прокручивала в голове слова Аято снова и снова. «Наденьте лавандовое. Оно вам действительно идёт». «Я всегда буду рядом, даже когда вы меня не видите». Приглашение на прогулку. Зачем? Почему? Что это значит? Она не находила ответов. Только чувствовала, как внутри неё разрастается что-то тёплое и тревожное — как цветок, который распускается в неподходящее время года. Юки разбудила её в седьмом часу. — Госпожа, вы плохо спали? — спросила горничная, заметив тени под глазами Фую. — Немного, — призналась Фую. — Юки, помоги мне собраться. Камисато-сама пригласил меня на прогулку в сад. Юки округлила глаза, но ничего не сказала — только улыбнулась уголками губ и принялась выбирать кимоно. Лавандовое, конечно. То самое — мягкое, струящееся, с длинными рукавами и вышитыми цветами сакуры по подолу. Юки уложила волосы Фую простой, но изящной причёской, оставив несколько прядей свободно падать на плечи. Из украшений — только тонкая серебряная шпилька с маленьким аметистом, которую Фую уже полюбила. — Вы прекрасны, госпожа, — сказала Юки, отступая на шаг. — Камисато-сама будет доволен. Фую не ответила. Она смотрела в маленькое зеркало и не узнавала себя. Из отражения глядела не просто жена главы клана — глядела женщина, которая ждала встречи. И это ожидание было написано на её лице слишком ясно. Она вышла в сад за десять минут до назначенного времени. Утро было прохладным, но солнечным. Роса ещё блестела на листьях азалий, воздух пах мокрой землёй и цветущей сливой — той самой, что росла у стены поместья и никак не хотела заканчивать своё несезонное цветение. Фую остановилась у пруда с карпами, глядя, как золотые рыбки лениво двигаются в прозрачной воде, и пыталась успокоить дыхание. — Вы рано. Голос раздался за спиной, и она вздрогнула, хотя ждала его. Аято стоял на дорожке, ведущей из дома. На нём было простое тёмно-синее кимоно без гербов, волосы собраны в низкий хвост, на поясе — его Гидро Глаз Бога, тускло мерцающий в утреннем свете. Он выглядел почти обычным — не главой комиссии, не стратегом, не холодным интриганом, а просто мужчиной, который вышел прогуляться перед завтраком. — Я хотела увидеть сад, — сказала Фую, опуская взгляд. — Он очень красив утром. — Он красив в любое время, — Аято подошёл к пруду, встал рядом — на расстоянии вытянутой руки, не ближе. — Но утром в нём есть что-то особенное. Спокойствие, которого не бывает днём. Они стояли молча, глядя на карпов. Тишина была не неловкой — скорее осторожной, как будто оба боялись спугнуть что-то хрупкое. — Пойдёмте, — сказал Аято наконец. — Я покажу вам любимый уголок Аяки. Он повёл её по дорожке, обходя кусты азалии и низкие каменные фонари. Они шли медленно — Фую чувствовала, что он подстраивается под её шаг, хотя не говорил об этом. Иногда он указывал рукой на какое-нибудь растение или камень, называл его имя, добавлял короткую историю: «Этот клён посадил мой дед в год рождения отца. Говорят, осенью он краснеет так, что кажется, будто горит». Фую слушала, кивала, иногда задавала вопросы. И постепенно напряжение в её плечах начинало отпускать. Он не пытался прикоснуться к ней. Не делал комплиментов. Не смотрел так, как смотрел вчера в гостиной — тем взглядом, от которого у неё подкашивались колени. Он просто шёл рядом и говорил о саде, о деревьях, о камнях. Но для Фую это было больше, чем он мог себе представить. Это было первое совместное утро. Первое время, проведённое вместе не за едой и не по обязанности. Они дошли до маленькой беседки в дальнем конце сада, где росли старые сосны и земля была устлана мягким мхом. Беседка была старой, с резными перилами и крышей, покрытой черепицей с мхом. Внутри стояла каменная скамья и низкий столик — кто-то уже приготовил чай, потому что на столике дымилась чашка. — Аяка, — сказал Аято, заметив взгляд Фую. — Она распорядилась. Знает, что я люблю начинать день с чая здесь, когда погода позволяет. Он сел на скамью, оставив достаточно места для Фую. Она колебалась секунду — и села рядом, оставляя небольшое расстояние между ними. Достаточное, чтобы не касаться плечами. Недостаточное, чтобы не чувствовать его тепло. Аято налил чай  — одну чашку подвинул к ней, вторую взял сам. — Вы вчера произвели впечатление на госпожу Томоэ, — сказал он, делая глоток. — Это нелегко. Она знает компрометирующие вещи почти о каждом в комиссии. Включая меня. Фую подняла брови. — И о вас? — О, у неё есть целое досье, — Аято усмехнулся — сухо, без радости. — Какие подарки я принимал, с кем ужинал, кому отказывал во встрече. Она питается слухами, как моль — старой тканью. Но вы ей не дали ни одной зацепки. — Я просто говорила правду, — сказала Фую. — О хрониках, об истории. Я не умею врать. — Это видно, — Аято повернулся к ней. Его глаза в тени беседки казались почти чёрными. — И это делает вас опасной. Люди, которые не умеют врать, либо глупы, либо чисты. Вы не глупы. Фую опустила взгляд в чашку, чувствуя, как теплеют щёки. — Вы слишком добры ко мне, Камисато-сама. Я просто… я хочу быть полезной. Чтобы вы не пожалели, что выбрали меня. — Я не выбирал вас, — сказал Аято, и в его голосе не было жестокости — только констатация факта. — Нас поженила комиссия. Но я не жалею. Пока нет. «Пока нет» — эти слова застряли в горле Фую как рыбная кость. Она сделала глоток чая, чтобы скрыть дрожь в губах. — Я постараюсь сделать так, чтобы вы не пожалели, — сказала она тихо. Аято посмотрел на неё долгим, странным взглядом. Потом отвернулся к саду. — Расскажите мне о вашем детстве, — сказал он. — Не из досье, которое я собрал. А так, как вы сами хотите рассказать. Фую удивилась. Он никогда не спрашивал её о личном — только о самочувствии и бытовых мелочах. — Моё детство… — она задумалась, не зная, с чего начать. — Оно было одиноким. Я росла без братьев и сестёр. Мать была занята делами клана, отец — торговлей. У меня была кормилица, Хана. Она заменила мне мать. Учила меня стихам, игре на кото, показывала, как различать травы и цветы. — Хана, — повторил Аято. — Я читал о ней в вашем деле. Она умерла, когда вам было пятнадцать. Фую кивнула, чувствуя, как сжимается горло. — Она угасла за три месяца. Я сидела у её постели каждый день. В конце она уже не узнавала меня, но я всё равно читала ей стихи. Она любила древнюю династию. — Фую помолчала. — После её смерти я стала ещё более замкнутой. Мать не знала, что со мной делать. Она пыталась научить меня быть женой — готовить, принимать гостей, вести счета. Я училась. Но внутри… внутри я была пустой. — А сейчас? — спросил Аято, и его голос звучал тише, чем обычно. — Вы всё ещё пусты? Фую подняла на него глаза. Фиолетовые встретились с почти чёрными. — Нет, — сказала она честно. — Не совсем. Он не спросил, чем она наполнилась. И она не сказала. Но что-то изменилось в воздухе между ними — что-то неуловимое, как запах цветущей сливы, который проникает в комнату через закрытое окно. Они ещё долго сидели в беседке, говоря ни о чём и обо всём. Аято рассказывал о своём детстве — об отце, который умер, когда он был подростком, о матери, которая ушла за ним через два года, о том, как он в шестнадцать лет стал главой клана и как это было страшно, хотя он никогда никому не признавался в этом страхе. — Я тоже боялась, когда меня выдавали за вас, — сказала Фую. — Не свадьбы. А того, что будет после. Что я не справлюсь. Что вы будете мной недовольны. — Я недоволен? — Аято поднял бровь. — Вы… вежливы, — Фую подбирала слова. — Вы не показываете недовольства. Но вы и не показываете ничего другого. Я не знаю, что у вас внутри. Аято замолчал. Долго смотрел на свои руки, сжимающие чашку. — Я сам не всегда знаю, что у меня внутри, — сказал он наконец. — Я привык не чувствовать. Это было… необходимо. Чтобы выжить, чтобы защитить Аяку, чтобы удержать клан на плаву. Чувства — это роскошь, которую я не мог себе позволить. — А теперь? — спросила Фую его же вопросом. Он повернулся к ней. В его глазах было что-то, чего она никогда раньше не видела — растерянность. — Теперь, — сказал он медленно, — я не уверен. Они не дотронулись друг до друга. Не признались ни в чём. Но когда они поднялись, чтобы вернуться в дом, Аято пропустил Фую вперёд на узкой тропинке — и его рука на секунду замерла у её поясницы, не касаясь, но так близко, что она почувствовала тепло сквозь ткань кимоно. Она не обернулась. Но её сердце забилось быстрее. Когда они вышли из сада, Аято сказал: — Если вы захотите снова прогуляться завтра утром, я буду здесь. В то же время. — Я приду, — ответила Фую, не глядя на него. Она пошла в свою комнату, и на полпути её догнала Юки. — Госпожа, у вас румянец, — заметила горничная. — Прогулка была приятной? — Да, — сказала Фую. — Очень. В тот вечер Аято ужинал с ними — с Фую и Аякой. Впервые за всё время они сидели втроём, и Аяка болтала без умолку, рассказывая о своих тренировках и о том, как она победила в спарринге одного из самураев клана. Аято слушал, улыбался — настоящей, тёплой улыбкой — и иногда бросал взгляды на Фую. Она видела эти взгляды. И каждый раз опускала глаза в тарелку. После ужина Аято ушёл в кабинет, но перед этим задержался в дверях. — Завтра, — сказал он негромко, чтобы слышала только Фую. — В саду. Если не будет дождя. — Если не будет дождя, — ответила она. Он кивнул и ушёл. Ночью шёл дождь. Но к утру он закончился. Фую надела лавандовое.