Цветок под инеем

Новые кимоно изменили не только то, как Фую выглядела. Они изменили то, как на неё смотрели. Слуги, которые раньше кивали с настороженной вежливостью, теперь кланялись чуть ниже. Мидори, экономка с острыми глазами, стала обращаться к ней с оттенком уважения, которого не было в первую неделю. Даже Юки, добрая и простая Юки, иногда замирала, глядя на свою госпожу, и вздыхала: «Вы как цветок, госпожа. Каждый день новый». Фую не чувствовала себя цветком. Она чувствовала себя самозванкой в шёлке. Но она старалась. Каждое утро она вставала, выбирала кимоно из своего нового гардероба (лавандовое для спокойных дней, серо-голубое для домашних хлопот, нежно-розовое — когда хотелось порадовать Аяку), завтракала с младшей Камисато, а потом занималась делами. Она уже освоилась с книгой учёта и вносила свои предложения — осторожно, через Мидори, но экономка больше не сопротивлялась. Фую чувствовала, что её начинают принимать. Кроме одного человека. Аято по-прежнему был вежлив, но далёк. Они ужинали вместе три раза за неделю — он был занят, она не настаивала. Разговоры за едой оставались краткими: погода, здоровье Аяки, пара фраз о домашних делах. Он ни разу не спросил её о чувствах. Она ни разу не предложила ему войти в свою комнату. Спальни были разделены. Стена между ними — тоже. Но иногда, очень редко, Фую ловила на себе его взгляд. В коридоре. В саду. В библиотеке, куда он заходил за книгами и где она читала свитки. Он смотрел на неё долго, внимательно, будто пытался решить сложную головоломку. А потом отводил глаза и уходил, не сказав ни слова. Фую не знала, что думать об этом. На десятый день после свадьбы Аяка пришла к ней с тревожным известием. — Сегодня приедут гости, — сказала она, опускаясь на колени рядом с Фую в её комнате. — Жёны двух членов комиссии Ясиро. Они хотят познакомиться с тобой. Фую почувствовала, как похолодели кончики пальцев. — Ко мне? — переспросила она. — Зачем? — Ты теперь жена главы, — Аяка взяла её за руку, сжимая в знак поддержки. — Это часть твоих обязанностей. Принимать гостей, вести светские беседы, поддерживать репутацию клана. Госпожа Томоэ и госпожа Рин — дамы почтенные, но… не самые простые в общении. Будь осторожна. Фую сглотнула. — Что им говорить? Как себя вести? Я никогда… — Ты справишься, — твёрдо сказала Аяка. — Ты умная. Ты вежливая. И ты теперь Камисато. Помни об этом. — Она помолчала и добавила чуть тише: — И не позволяй им говорить о тебе свысока. Ты не ниже их. Ты выше. Ты — жена главы. Фую кивнула, хотя внутри всё дрожало. Она выбрала для встречи одно из самых красивых кимоно — тёмно-синий шёлк с серебряными нитями, тот самый, что напоминал ночное небо. Юки уложила её волосы в сложную причёску, закрепив шпильками с жемчугом. Фую посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Тёмно-синее делало её кожу ещё белее, глаза — ярче, фиолетовый оттенок радужек — почти сверхъестественным. «Ты теперь Камисато», — сказала она своему отражению. — «Не опозорься». Гостиная, где она должна была принимать дам, была подготовлена идеально: цветы в вазе, чайные приборы на столе, лёгкие закуски на блюдах. Мидори лично проследила за порядком. Фую села на подушку во главе стола — как подобает хозяйке — и сложила руки на коленях, стараясь дышать ровно. Они вошли без стука — две женщины в богатых кимоно, с высокими причёсками и цепкими взглядами. Старшая, госпожа Томоэ, была полной, с тяжёлым подбородком и маленькими глазами-бусинками. Младшая, госпожа Рин, была худа и остра, как кинжал. — Госпожа Камисато, — Томоэ поклонилась — едва заметно, с намёком на снисхождение. — Как приятно наконец познакомиться с вами лично. Мы так много слышали о вашей свадьбе. Фую поклонилась в ответ, ниже, чем полагалось — от волнения. И тут же мысленно выругала себя. Она была главой дома. Она не должна была кланяться ниже. — Добро пожаловать в наш дом, госпожа Томоэ, госпожа Рин, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Прошу, присаживайтесь. Чай сейчас подадут. Дамы опустились на подушки напротив. Их взгляды скользили по Фую — оценивающие, холодные, как лезвия. — Какое прекрасное кимоно, — заметила Рин, не столько похвально, сколько вопросительно. — Я такого шёлка не видела даже у самой комиссии. Должно быть, очень дорогое. — Подарок мужа, — ответила Фую спокойно. — Он сказал, что жена главы должна выглядеть соответственно. Томоэ и Рин переглянулись. — Как мило, — протянула Томоэ. — Значит, вы уже освоились в новой роли? Должно быть, непросто, когда тебя вырывают из родного дома и бросают в чужое гнездо. Фую почувствовала укол. «Бросают» — какое точное слово. Но она не подала вида. — Дом Камисато — теперь мой дом, — ответила она, взяв чайник и наливая чай в чашки. Её руки не дрожали — она заставляла их быть твёрдыми. — Я благодарна мужу и его сестре за тёплый приём. Аяка-сама была ко мне очень добра. — Ах, Аяка, — Рин усмехнулась. — Милое дитя. Но вы, должно быть, чувствуете себя одиноко? Муж вечно занят, свекрови нет, детей пока нет… Чем вы заполняете свои дни? Фую подняла на неё глаза. Спокойные, фиолетовые, почти прозрачные. — Я веду хозяйство, госпожа Рин. Изучаю счета, общаюсь со слугами, гуляю в саду. А ещё я читаю. Муж любезно предоставил мне доступ к семейной библиотеке. Я нашла там несколько древних хроник, которые не видела раньше. Знаете, в хрониках клана Камисато есть записи о вашем собственном деде, госпожа Рин. Говорят, он был выдающимся стратегом. Рин моргнула. Она явно не ожидала, что эта тихая, робкая девушка будет знать историю её семьи. Томоэ тоже слегка изменилась в лице. — Вы интересуетесь историей? — спросила она с новым оттенком в голосе. — Очень, — ответила Фую. — Я считаю, что прошлое помогает понять настоящее. Например, я читала о торговых соглашениях между кланами пятьдесят лет назад. Интересно, как многое повторяется… И она начала говорить — спокойно, уверенно, цитируя факты, даты, имена. Она не хвасталась, не давила. Она просто показывала, что она не пустое место в дорогом кимоно. Что у неё есть ум, память и знания. К концу второго часа беседа изменилась. Томоэ и Рин больше не смотрели на неё свысока. Они слушали. Иногда переспрашивали. Иногда удивлялись. Когда дамы наконец поднялись, чтобы уйти, Томоэ поклонилась уже не формально, а почти уважительно. — Вы не такая, как мы думали, госпожа Камисато, — сказала она. — Приятно было познакомиться. Надеюсь, вы почтите нас ответным визитом. Фую поклонилась в ответ — ровно настолько, насколько требовал этикет. — Обязательно. Спасибо, что посетили наш дом. Она проводила их до входа и стояла, пока их паланкин не скрылся из виду. Потом вернулась в гостиную, закрыла за собой дверь и прислонилась к стене. Сердце колотилось как бешеное. — Я сделала это, — прошептала она. — Архонты, я сделала это. — Вы сделали это блестяще. Голос раздался из-за ширмы. Фую обернулась, и сердце её пропустило удар. Из тени вышел Аято. Он был в домашнем кимоно, без меча, с распущенными волосами. И он стоял там — за ширмой — всё это время. Слушал. — Вы… вы были там? — выдохнула Фую. — Всё время? — Не всё, — Аято подошёл ближе, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. — Я зашёл, когда вы начали говорить о хрониках. И решил не прерывать. — Он помолчал, глядя на неё странным, новым взглядом. — Вы были великолепны. Фую почувствовала, как краснеет. — Я просто… они хотели увидеть во мне дуру. Я не могла позволить. — И не позволили, — Аято скрестил руки на груди. — Вы цитировали записи, которые я сам вносил в хроники два года назад. О торговых соглашениях. Я помню этот раздел. Вы прочитали его полностью? — Да, — призналась Фую. — Вчера вечером. Я думала, это может пригодиться. — И пригодилось, — Аято покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на восхищение. — Томоэ никогда так низко не кланялась ни одной новой жене. Вы её… нет, вы не запугали. Вы её заинтриговали. Это гораздо ценнее. Фую опустила взгляд. Ей было одновременно стыдно и гордо. — Я просто хотела показать, что я не бесполезна, — сказала она тихо. — Вы не бесполезны, — ответил Аято. — Я знал это с самого начала. Она подняла глаза. Он смотрел на неё — и в его взгляде не было обычной отстранённости. Было что-то новое, тёплое, почти нежное. Но длилось это лишь секунду. Потом он отвернулся. — Я распоряжусь, чтобы к ужину подали что-то особенное, — сказал он, направляясь к выходу. — Вы заслужили награду. — Не надо наград, — тихо сказала Фую ему в спину. — Просто… спасибо, что были рядом. Даже за ширмой. Аято замер на пороге. Не обернулся. — Я всегда буду рядом, — сказал он очень тихо, почти шёпотом. — Даже когда вы меня не видите. Он вышел. Фую осталась стоять в гостиной, прижимая ладони к пылающим щекам, и чувствовала, как её Глаз Бога пульсирует теплом — впервые за много дней. «Что это было?» — подумала она. — «Он сказал „всегда буду рядом“? Зачем? Просто вежливость? Или…» Она не закончила мысль. Боялась. Вечером за ужином Аято был особенно молчалив. Но Фую заметила, что он смотрит на неё чаще обычного — короткими, краткими взглядами, когда она поднимала чашку или поправляла рукав. Она чувствовала эти взгляды кожей. Когда ужин закончился, Аято вдруг спросил: — У вас завтра есть планы? — Нет, — ответила Фую, удивлённая вопросом. — Сад в полном цвету, — сказал он. — Я планировал прогуляться перед работой. Если хотите… можете составить мне компанию. Фую моргнула. Он приглашал её. На прогулку. Вместе. — Я… да, — сказала она, боясь, что голос дрогнет. — С удовольствием. Аято кивнул, поднялся и вышел, не прощаясь. Но на пороге он задержался на секунду и бросил через плечо: — Наденьте лавандовое. Оно вам действительно идёт. Фую сидела за столом, смотрела на его удаляющуюся спину и чувствовала, как внутри неё распускается что-то огромное, прекрасное и ужасно опасное. Она влюблялась в своего мужа. И ничего не могла с этим поделать.