Цветок под инеем

Аято вернулся только к ночи. Фую слышала, как стукнула входная дверь, как зашуршали шаги по коридору — быстрые, но не суетливые, как у человека, который очень устал, но не позволяет себе этого показывать. Она лежала на футоне, глядя в потолок, и прислушивалась к каждому звуку. Он прошёл мимо её комнаты. Не остановился. Фую прикусила губу. Весь день она думала о нём — о его руке на своей щеке, о том, как он назвал её по имени, о том, как сказал «вы значите». И когда к вечеру стало ясно, что он не вернётся к ужину, она сделала то, на что никогда не решилась бы раньше. Она попросила Юки приготовить ужин в кабинет Аято. Не для себя — для него. — Госпожа, вы уверены? — спросила Юки с лёгким удивлением. — Камисато-сама не любит, когда вторгаются в его рабочее пространство. — Я не буду вторгаться, — ответила Фую. — Я просто поставлю еду. И уйду. Она сделала это. Собственными руками поставила поднос с рисом, супом, маринованными овощами и чашкой чая на край стола в кабинете Аято — туда, где он обычно ел, когда работал допоздна. Поправила ветку цветущей сакуры в маленькой вазе — её собственная идея, чтобы в комнате было уютнее. И вышла, не оставив записки. Теперь, лёжа в темноте, она гадала, заметил ли он. Съел ли. Понял ли, что это она. Сон не шёл. Фую встала, накинула халат — один из тех, что заказал Аято, мягкий серо-голубой хлопок — и вышла в коридор. Она не пошла в кабинет. Не посмела. Она просто села у окна в конце коридора, откуда был виден сад, залитый лунным светом. Каменный фонарь у пруда горел тусклым оранжевым огнём. Карпы спали. — Вы не спите. Она не услышала его шагов, но узнала голос. Аято стоял в трёх шагах от неё, тоже в домашнем кимоно, с распущенными волосами. В одной руке он держал пустую чашку из-под чая. — Не спится, — ответила Фую. — Вы тоже. — Я заметил ужин, — сказал Аято, подходя ближе и садясь на пол рядом с ней — на расстоянии, но не слишком далёком. — Это вы принесли. Утверждение, не вопрос. — Да, — Фую опустила глаза. — Я подумала, вы будете голодны. Вы пропустили ужин. — Я пропустил много ужинов, — Аято поставил чашку на пол. — Но этот был… первым, когда кто подумал обо мне. Фую молчала. Луна освещала половину его лица, делая тени глубже, а глаза — почти прозрачными. — В городе были беспорядки, — сказал он после паузы. — Торговцы с юга поссорились с местными. Пришлось разнимать. Тома помогал — мой помощник, вы его ещё не видели. Он остался в городе разбирать бумаги, вернётся завтра. — Тома, — повторила Фую. — Я слышала это имя. Аяка говорила, что он вам как младший брат. Аято усмехнулся — сухо, но не холодно. — Аяка преувеличивает. Тома — верный меч и острый ум. Но братом… у меня есть только Аяка. Они помолчали. Где-то в саду ухнула сова. — Фую, — сказал Аято. Она вздрогнула от того, как легко и естественно прозвучало её имя из его уст. — Вы знали, что слуги теперь говорят о вас иначе? — Как? — «Наша госпожа», — Аято повернулся к ней. — Не «жена главы», не «госпожа Фую». «Наша госпожа». Они приняли вас. Это нелегко заслужить. Фую почувствовала, как тепло разливается в груди. — Я просто стараюсь, — сказала она. — Быть полезной. Доброй. Не чужой. — У вас получается, — Аято помолчал и добавил тише: — У вас получается многое. В том числе не спать по ночам и сидеть у окон, глядя на луну. — Я думала о вас, — вырвалось у Фую раньше, чем она успела подумать. Она замерла, ужаснувшись своей смелости. Аято тоже замер. — Обо мне? — переспросил он. — О том, — Фую лихорадочно искала слова, чтобы смягчить свою откровенность, — о том, что вы не ели. О том, что вы устали. О том, какой у вас был трудный день. Просто… просто о вас. Тишина повисла в коридоре, плотная, как утренний туман над прудом. Фую боялась поднять глаза. — Спасибо, — сказал Аято наконец. Голос его звучал странно — хрипло, будто он давно не говорил. — Спасибо, что думаете. Он поднялся, взял чашку. — Завтра Тома придёт с докладом, — сказал он. — Я представлю вас. Если вы не возражаете. — Не возражаю, — ответила Фую. — Тогда доброй ночи, — Аято сделал шаг в сторону своей спальни, но остановился. — Фую. Та ветка сливы у вашей комнаты… она зацвела снова. Садовник говорит, такого не было тридцать лет. — Это счастливый знак? — спросила Фую, вспоминая его же слова из первой ночи. — Возможно, — Аято посмотрел на неё через плечо. — Возможно, это знак, что в этом доме наконец-то появилось что-то живое. Он ушёл. Фую осталась сидеть у окна, глядя на луну, и чувствовала, как внутри неё распускается что-то тёплое, огромное, почти болезненное. Она не знала, что это — любовь или надежда. Но знала, что хочет чувствовать это снова и снова. Тома пришёл на следующий день после обеда. Фую была в библиотеке, когда услышала оживлённые голоса в коридоре. Один принадлежал Аято — ровный, спокойный, как всегда. Второй был незнакомым: мужской, молодой, с лёгкой хрипотцой и такими тёплыми нотками, что Фую невольно улыбнулась, даже не увидев говорящего. — …я всё уладил, — говорил голос. — Торговцы подписали мировую. Пришлось пообещать скидку на пошлины, но Кудзё-сама уже дала добро. В пределах разумного, конечно. — Хорошая работа, Тома, — ответил Аято. — Ты останешься? Моя жена хотела познакомиться с тобой. — О, — голос удивился, но в нём не было робости — скорее искренняя радость. — Конечно, Камисато-сама. Буду рад представиться госпоже. Фую встала из-за стола, поправила кимоно — сегодня на ней было нежно-розовое с золотыми нитями, одно из самых красивых — и вышла в коридор. Она увидела их вместе. Аято стоял слева, а справа от него — молодой человек, который сразу приковывал внимание. Он был выше Аято, но не намного, с копной растрёпанных светлых волос — почти золотистых, с рыжеватым отливом — собранных в небрежный хвост на затылке красным шнурком с кистями. Его глаза оказались ярко-зелёными, как молодая листва весной, и в них плясали искорки живого любопытства. Одет он был в красно-чёрный короткий камзол поверх тёмной рубашки, с серебряными жетонами на шее и Пиро Глазом Бога на поясе — ярким, как уголёк. На голове — чёрная металлическая повязка с золотыми рожками, похожими на передний гребень самурайского шлема. Этот наряд был странной смесью Мондштадта и Инадзумы — как и сам его обладатель. — Госпожа Камисато, — Тома поклонился, низко и уважительно, но без подобострастия. Когда он выпрямился, на его губах сияла широкая, открытая улыбка. — Как приятно наконец познакомиться с вами лично. Я так много о вас слышал. Фую бросила быстрый взгляд на Аято. Тот стоял с непроницаемым лицом, но уголок его губ чуть дрогнул. — Слышали? — переспросила она. — О да, — Тома рассмеялся — легко и заливисто. — Камисато-сама говорит, что вы прекрасно ведёте хозяйство, разбираетесь в старых хрониках, играете на кото… А ещё он рассказал, как вы предложили новую схему закупок риса. Триста тысяч моры экономии! Я занимаюсь делами клана три года и не додумался. Фую почувствовала, как теплеют щёки. Она не знала, что Аято обсуждает её с помощником. Не знала, что он вообще говорит о ней с кем-то. — Это было просто наблюдение, — пробормотала она. — Ничего особенного. — Скромность — украшение мудрых, — Тома склонил голову, но в глазах его плясали весёлые искры. — Но Камисато-сама не хвалит понапрасну. Если он сказал, значит, вы действительно талантливы. Он говорил так легко, так естественно, что Фую почувствовала — этот человек умеет располагать к себе. В нём не было ни капли чопорности или фальши. Он был как солнечный свет — тёплый, открытый, безопасный. — Вы очень любезны, — сказала Фую, улыбнувшись в ответ. — Надеюсь, вы останетесь на обед. Я распоряжусь, чтобы повар приготовил что-то особенное. — О, не стоит беспокоиться, — Тома махнул рукой. — Я человек неприхотливый. К тому же, если честно, я обожаю здешнюю кухню. Особенно мисо-суп с тофу. Аяка-сама говорит, я могу есть его три раза в день. Фую улыбнулась шире. Его энтузиазм был заразительным. Аято за это время не сказал ни слова. Он стоял молча, наблюдая за их разговором, и выражение его лица было… странным. Не холодным, нет. Но каким-то напряжённым, как будто он ждал, когда разговор закончится. — Тома, — прервал он наконец. — Мы обсудим отчёт после обеда. Сейчас тебе нужно отдохнуть с дороги. — Как скажете, Камисато-сама, — Тома кивнул и снова поклонился Фую. — Было очень приятно познакомиться, госпожа. Надеюсь, мы ещё увидимся. Он ушёл в сопровождении слуги, но на полпути обернулся и подмигнул — по-дружески, без всякой фамильярности. Фую повернулась к Аято. — Он очень приятный, — сказала она. — Почему вы не рассказывали о нём раньше? — Не было повода, — ответил Аято. В его голосе прозвучала какая-то нотка, которую Фую не смогла определить. — Тома — главный дворецкий клана. Он отвечает за многие дела. Я доверяю ему. — Дворецкий? — Фую удивилась. — Но он выглядит как самурай. — Он и то, и другое, — Аято чуть усмехнулся. — Тома из Мондштадта. Приплыл в Инадзуму несколько лет назад, но сумел заслужить доверие клана. Он искусен в бою, но его истинный талант — забота о людях и решение проблем. Говорят, он может найти общий язык с кем угодно — от торговца на рынке до Кудзё-самы. Фую задумалась. — Из Мондштадта? Поэтому у него такие рыжие волосы? — Поэтому, — подтвердил Аято. — Его мать — оттуда. Отец — инадзумец. Но сам Тома вырос в Мондштадте. — Он помолчал и добавил, чуть тише: — Он очень предан клану. И Аяке. И мне. Это редкость. Фую посмотрела в сторону, куда ушёл Тома. — Я рада, что у вас есть такой человек, — сказала она. — Каждому нужен кто-то, на кого можно положиться. Аято посмотрел на неё долгим взглядом. — Пойдёмте, — сказал он. — Обед скоро подадут. Обедали они втроём — Аято, Фую и Тома. Аяка была в городе по делам, и это создавало странную, немного неловкую интимность. Тома говорил много и с удовольствием. Рассказывал о своей поездке в порт Рито, о том, как уговаривал торговцев пойти на мировую, о том, как чуть не упал с моста во время шторма и как торговался с рыбаками на рынке. — …и знаете, госпожа, — он повернулся к Фую, сверкнув зелёными глазами. — Эти рыбаки — самые упрямые люди в Инадзуме. Я предлагал им скидку на пошлины, предлагал помощь с ремонтом лодок, даже пообещал лично принести им свежей зелени из сада Камисато. А они — ни в какую! — И что же вы сделали? — спросила Фую, улыбаясь. — А я спросил, не хотят ли они попробовать настоящий мондштадтский сливочный рагу, — Тома подмигнул. — Сказал, что приготовлю сам. И знаете — они согласились! Так что завтра я буду стоять у плиты с утра до вечера. Фую рассмеялась — легко, искренне, впервые за долгое время. — Вы умеете находить подход к людям. — Это всё, чему меня научили в Мондштадте, — Тома пожал плечами. — Там все такие. Простые, открытые. А в Инадзуме… ну, здесь всё сложнее. Но я люблю эту страну. Она стала моим домом. Аято за время разговора не проронил ни слова. Он сидел молча, почти не прикасаясь к еде, и смотрел на Тому и Фую странным взглядом. Когда Тома снова обратился к Фую с каким-то вопросом — о том, какие цветы она любит, — Аято вдруг поставил чашку на стол чуть резче, чем следовало. — Тома, — сказал он. — Отчёт. Тома моргнул, перевёл взгляд с Фую на Аято — и вдруг понимающе улыбнулся. — Ах, да. Отчёт. Конечно, Камисато-сама. — Он поднялся из-за стола и поклонился Фую. — Госпожа, спасибо за чудесный обед. Надеюсь, когда-нибудь я смогу отблагодарить вас — приготовлю что-нибудь особенное. Моё фирменное блюдо — митараси-данго с секретным соусом. — Я с удовольствием попробую, — ответила Фую. — Вот и договорились! — Тома просиял. Он вышел, оставив Фую и Аято одних за столом. Повисла тишина — не такая, как раньше. В ней чувствовалось какое-то напряжение, почти осязаемое. — Вы сегодня смеялись, — сказал Аято. Фую подняла на него глаза. — Да, — ответила она. — Тома очень забавный. — Он… обаятельный, — произнёс Аято, и в его голосе прозвучало что-то, чего Фую никак не могла определить. — Он умеет нравиться людям. — Это не так уж плохо, — заметила Фую. — Особенно для того, кто ведёт переговоры от имени клана. — Не плохо, — согласился Аято. Он помолчал. — Фую. — Да? — Вы не будете… вы не станете принимать от него подарки. Я имею в виду — без моего ведома. Вопрос прозвучал странно. Почти ревниво. Фую посмотрела на него внимательно. Его лицо было непроницаемым, но пальцы — длинные, белые пальцы — сжимали край стола с лёгким напряжением. — Я и не собиралась, — сказала она. — Но почему вы спрашиваете? — Просто… — Аято запнулся — с ним такое случалось редко. — Просто он умеет располагать к себе. Очень хорошо умеет. И я не хочу, чтобы вы… — Он не закончил. Фую опустила взгляд. Сердце билось где-то в горле. «Он ревнует, — подумала она. — Он правда ревнует». — Аято, — сказала она тихо. — Я ваша жена. Я понимаю, что этот брак — не по любви. Но я не настолько глупа, чтобы… — она запнулась, подбирая слова. — Я не ищу ничьего внимания. Мне достаточно того, что у меня есть. Аято посмотрел на неё долгим, глубоким взглядом. В его глазах — тёмно-синих, как ночное небо — мелькнуло что-то, чего она не могла назвать. Облегчение? Стыд? Нежность? — Я не это имел в виду, — сказал он наконец. — Я просто… — Он замолчал и поднялся. — Простите. Я должен работать. Он вышел, не оглядываясь. Фую осталась сидеть за столом, глядя ему вслед, и чувствовала, как внутри закипает странное, тревожное, но сладкое предчувствие. Вечером, когда Тома ушёл, Аято задержался в гостиной, где Фую читала свиток при свете масляной лампы. — Завтра, — сказал он, не глядя на неё. — В саду. В обычное время. — Я приду, — ответила Фую, тоже не глядя на него. Он развернулся и направился к выходу, но на пороге остановился. — Фую. — Да? — Тот сливочный рагу, который Тома обещал рыбакам… — Аято помолчал. — Я попрошу его приготовить и для нас. Если вы хотите попробовать мондштадтскую кухню. Фую подняла глаза. Он стоял к ней спиной, но она видела, как напряжены его плечи. — Я хочу, — сказала она тихо. — Спасибо. Аято кивнул и вышел. Фую смотрела на закрытую дверь и улыбалась — впервые за долгое время не робко, не стеснительно, а тепло и почти счастливо. Он ревновал. Он правда ревновал. Пусть к человеку, которому доверял как брату. Пусть к тому, кто был ему предан. И это было первым настоящим признаком того, что лёд между ними не просто треснул — он начал таять.