Цветок под инеем

Юки знала свою госпожу двадцать один день. Этого было достаточно, чтобы заметить всё. Она видела, как в первую ночь Фую плакала в подушку, пряча лицо в рукавах кимоно, и делала вид, что не слышит этих тихих, разрывающих душу всхлипов. Видела, как госпожа каждое утро смотрела в зеркало чужими, потухшими глазами — как будто уже не надеялась увидеть там что-то, кроме усталости и страха. Видела, как она боялась. Боялась слуг, боялась ошибок, боялась мужа, который был вежлив, как с незнакомкой, и холоден, как зимний ручей. Но Юки видела и другое. Она видела, как на десятый день взгляд госпожи изменился. Как фиолетовые глаза, которые раньше смотрели в пустоту, начали задерживаться на дверях западного крыла — там, где находился кабинет Камисато-самы. Как её пальцы стали чаще теребить край кимоно, когда в коридоре раздавались шаги. Как она начала улыбаться. Не той вежливой, пустой улыбкой, которую носят жёны чиновников, как маску. А настоящей — робкой, чуть смущённой, но такой тёплой, что Юки иногда казалось: сейчас в комнате станет светлее. — Госпожа, — сказала Юки однажды, поправляя причёску Фую перед прогулкой. — Вы сегодня особенно красивы. — Правда? — Фую подняла на неё глаза, и в них мелькнуло что-то — надежда? волнение? — такое живое, что Юки едва не рассмеялась от радости. — Правда, — твёрдо ответила служанка. — Камисато-сама будет доволен. Фую опустила взгляд, но щёки её порозовели. Юки всё поняла. Тома появился в поместье во второй раз через три дня. Он пришёл с отчётом о торговых сделках и с большим пакетом, из которого вкусно пахло. — Госпожа Камисато! — воскликнул он, встречая Фую в коридоре. Его зелёные глаза сияли, как малахит на солнце. — Я сдержал обещание! Сливочное рагу по мондштадтскому рецепту. Рыбаки сказали, что это лучшее, что они ели в жизни. А я подумал — раз госпожа так любезна ко мне, то и ей стоит попробовать. Он протянул пакет — аккуратно завёрнутый, перевязанный красной лентой. Фую приняла его с лёгким удивлением. — Вы не должны были, — сказала она. — Но спасибо. Это очень… неожиданно. — Неожиданно — это хорошо, — Тома улыбнулся, и в его улыбке не было ничего, кроме дружеской теплоты. — Жизнь слишком пресна без сюрпризов, вы не находите? Фую не нашлась, что ответить. Но губы её сами сложились в улыбку. Юки, стоявшая в нескольких шагах с кипой чистого белья, заметила, как госпожа сжала пакет чуть крепче, чем нужно. И как её глаза метнулись к кабинету Аято — проверяя, не видит ли он. Он не видел. Но Юки видела. И она видела, как вечером, когда Аято вернулся домой, Фую сама, без просьб и напоминаний, приготовила ему чай и поставила на стол в кабинете — вместе с маленькой тарелкой рагу, которую Тома принёс для главы клана. — Это от Томы, — сказала она, опуская поднос. — Он просил передать, что рецепт — секретный, но для вас он сделал исключение. Аято посмотрел на тарелку. Потом на Фую. — Вы уже пробовали? — спросил он. — Немного, — призналась Фую. — Очень вкусно. Необычно. Непохоже на нашу кухню. — Мондштадтская еда часто бывает… неожиданной, — Аято взял палочки, но не притронулся к еде. — Как и люди оттуда. Фую почувствовала в его голосе ту же странную нотку — холодную, колючую. Она не поняла, что это, и не спросила. Просто поклонилась и вышла. Юки, ждавшая в коридоре, видела, как госпожа вышла из кабинета — и как её лицо из спокойного превратилось в озабоченное. — Всё в порядке, госпожа? — спросила она. — Да, — ответила Фую. — Всё в порядке. Просто… он сегодня какой-то другой. Утренние прогулки с Аято стали для Фую единственным временем, когда она могла дышать полной грудью. Они по-прежнему не касались друг друга. По-прежнему говорили о погоде, о книгах, о цветах. Но между ними появилось что-то новое — тихое, хрупкое, похожее на лёд ранней весной, который вот-вот треснет, но пока ещё держится. Аято начал задавать вопросы. Личные. Такие, на которые не отвечают из вежливости. — Чего вы боитесь? — спросил он однажды, когда они сидели в беседке под старыми соснами. Фую задумалась. — Одиночества, — сказала она честно. — И того, что меня не любят. — Но вас любят, — возразил Аято. — Аяка вас любит. Слуги — они уже готовы за вас горой. Юки говорит, что вы лучшая госпожа, какая у неё была. — А вы? — спросила Фую. Вопрос вырвался раньше, чем она успела его остановить. Она замерла, испугавшись собственной смелости. Аято посмотрел на неё долгим, тёмным взглядом. — Я ещё не знаю, — сказал он наконец. — Я никогда никого не любил. Я не уверен, что вообще способен на это чувство. Но… — он замолчал, подбирая слова. — Но если бы я мог, я бы, наверное, начал с вас. Фую почувствовала, как слёзы подступают к горлу. Она отвернулась, чтобы он не заметил. — Это жестоко, — сказала она тихо. — Говорить так, когда вы не уверены. — Я знаю, — ответил Аято. — Простите. Они больше не говорили об этом в тот день. Но Юки, которая принесла им чай в беседку, видела, как госпожа плакала на обратном пути в дом — тихо, пряча лицо в рукаве. И как Аято шёл следом, глядя ей в спину, и пальцы его сжимались в кулаки, будто он сражался с чем-то внутри себя. Юки ничего не сказала. Но в тот вечер она принесла Фую успокаивающий чай с мятой и дольше обычного задержалась в комнате, делая вид, что поправляет цветы в вазе. — Юки, — позвала её Фую, когда она уже собралась уходить. — Да, госпожа? — Вы когда-нибудь влюблялись? Юки замерла. — Да, — ответила она тихо. — Один раз. — И что случилось? — Ничего, — Юки опустила взгляд. — Он был из другого сословия. Мы не могли быть вместе. Я смотрела на него издалека и радовалась, что он счастлив. Даже не со мной. Фую долго молчала. — Это больно, — сказала она. — Смотреть и не мочь сказать. — Да, госпожа, — согласилась Юки. — Но иногда тишина — это тоже ответ. Она вышла, оставив Фую одну. Но на пороге обернулась и увидела, как госпожа гладит белую ветку сливы, которая цвела у её изголовья, и улыбается — той улыбкой, которую Юки теперь знала лучше всех. Улыбкой влюблённой женщины. На следующий день Тома пришёл снова. Он принёс новые документы для Аято и остался на обед. Аяка была дома, и они ели вчетвером — оживлённо, почти по-семейному. — Госпожа, — обратился Тома к Фую, когда Аяка рассказывала очередную историю о своей тренировке. — Камисато-сама говорит, вы читаете древние хроники. Может быть, вы знаете легенду о Красном Вороне? Я слышал её в детстве от матери, но до сих пор не могу найти подтверждения. Фую оживилась. Легенду о Красном Вороне она знала — вычитала её в одном из свитков в библиотеке Камисато. — Это не совсем легенда, — сказала она. — Это было на самом деле. Красный Ворон — так называли одного из самураев во времена сёгуна. Он предал своего господина, но потом раскаялся и спас его дочь ценой своей жизни. Его историю записали в хрониках клана, но потом она затерялась. — Неужели? — Тома подался вперёд, глаза его горели. — А где именно? Я бы хотел найти эти записи. Фую назвала номер свитка и полку в библиотеке. Тома просиял. — Вы просто чудо, госпожа! — воскликнул он. — Я обыщу всю библиотеку, но найду эту историю. Спасибо! Он сжал её руку — по-дружески, на секунду — и отодвинулся. Фую улыбнулась. Но Аято, сидевший напротив, заметил это. Его палочки замерли на полпути ко рту. — Тома, — сказал он ровным голосом, который не предвещал ничего хорошего. — После обеда зайди в кабинет. Есть разговор. — Конечно, Камисато-сама, — Тома кивнул, не заметив ничего странного. Фую опустила взгляд. Аяка переводила взгляд с брата на невестку и обратно — и вдруг понимающе улыбнулась в чашку. После обеда Юки помогала Фую переодеться. Госпожа была задумчивой, почти грустной. — Юки, — сказала она. — Почему мужчины такие странные? — В каком смысле, госпожа? — Они говорят одно, а делают другое. Аято говорит, что не знает, может ли любить. Но он ревнует. Я это вижу. Я не слепая. Но если он ревнует, значит… значит, ему не всё равно. Верно? Юки завязала оби на кимоно госпожи, аккуратно поправляя складки. — Верно, госпожа, — сказала она. — Тот, кому всё равно, не ревнует. — Она помолчала. — Может быть, Камисато-сама просто боится признаться самому себе. Мужчины часто боятся чувств. Им кажется, что любовь — это слабость. Фую вздохнула. — А я боюсь, что если он никогда не признается, я так и буду жить с этим… с этим чувством внутри. Оно растёт каждый день, Юки. Я вижу его — и у меня теплеет в груди. Я слышу его шаги — и моё сердце начинает биться быстрее. Я думаю о нём, когда его нет рядом. Это… это больно. Но я не хочу, чтобы это прекращалось. Юки посмотрела на свою госпожу — такую молодую, такую хрупкую, такую полную надежды и страха одновременно. — Не прекратится, — сказала она тихо. — Такое не прекращается, госпожа. Такое или сбывается, или разбивает сердце. Но не проходит. Фую посмотрела на неё влажными глазами. — А ваше? — спросила она. — Ваше чувство прошло? Юки покачала головой. — Нет, госпожа. До сих пор иногда смотрю на него — он живёт в городе, женат, у него дети. Я вижу его раз в год на празднике. И каждый раз сердце болит. Но я научилась жить с этой болью. И не жалеть, что любила. Фую взяла её за руку. — Вы сильная, Юки. — Нет, госпожа. Я просто смирилась. Они помолчали. Потом Фую отпустила её руку и сказала: — Я не хочу смиряться. Я хочу, чтобы он узнал. Но я боюсь. — Бойтесь, госпожа, — Юки улыбнулась мягко. — Но не молчите слишком долго. Время уходит. Вечером Фую не пошла в библиотеку. Она сидела в своей комнате, перебирая струны кото. Музыка была тихой, печальной — о том, что не сказано, о том, что не случилось, о том, чего ждёшь с замиранием сердца. Юки стояла за дверью и слушала. Когда музыка смолкла, Юки услышала шаги в коридоре. Тяжёлые, мужские. Они остановились у двери госпожи. Пауза. Долгая, мучительная. Потом шаги двинулись дальше — к западному крылу. Юки прижала ладонь к губам, чтобы не рассмеяться. «Камисато-сама, — подумала она. — Вы стоите у её двери каждую ночь. Когда же вы наконец постучите?» Она ушла в комнату для прислуги, зная, что этой ночью её госпожа снова не будет спать. И влюблённый мужчина в западном крыле — тоже.