Основание. Часть 4.

Ваймс вернулся в Псевдополис-Ярд. В волосы набился снег. Он притопнул пару раз, сбивая с сапог налипшие снежные комья, шагнул внутрь. По дороге он нашёл временные решения двух проблем. И собирался прямо сейчас приступить к их реализации. За конторкой сидел Шнобби Шноббс. Он читал потрёпанный грязный журнал. Увидев командора, поднялся и отсалютовал. — Опять похабщину смотришь? — спросил Ваймс. Шнобби принял оскорблённое выражение лица. — Никак нет, сэр, — он протянул командору три скреплённых посередине листа. — Новости. — Что за чёрт? — Ваймс принялся просматривать журнал. — «Кто стоит за покушением на лорда Растлена?». А когда это на него покушались? — Не могу знать, сэр, — Шнобби пожал плечами, и зрелище это было не столь неприятным, сколь непонятным, учитывая что ширина плеч совпадала с шириной головы. — Кажется, это просто какие-то байки. Ваймс продолжил читать дальше. — «Наследники покойного графа Лакруа дерутся за наследство». — А вот это правда, сэр, — комментировал капрал. — Правда, там написано, что наследства почти нет. Не считая пыльных шкафов и старых диванов. Ваймс хмыкнул. — Ну титул-то остался. — А на кой хрен этот титул, если баблишка нет, — сказал Шнобби, известный финансово-социальный эксперт. — Ты глянь: «Эмир ищет бриллианты…» — Ваймс запнулся, сделав круглые глаза, и продолжил читать: — «Слеза Морпорка», «Розовая киска»..? Шнобби был счастлив. — Ага, и «Пустынный фаллос», сэр! — хохотнул он. — Боги милосердные! — проговорил Ваймс. — Кто ж так называет бриллианты, чёрт возьми? — Ну, видать, сам эмир, — Шнобби светился, как новый пенни. Ваймс вернул ему журнал. — Где ты это взял? — Нашёл на улице Богов. Мы там вчера патрулировали, сэр. — Боги, боги, — пробормотал Ваймс, поднимаясь по лестнице. — Розовая киска, — прыснул Шнобби и снова раскрыл журнал. Первым делом Ваймс затопил камин в своём кабинете и закурил, открыв окно. Нужно всё подготовить. На улице минусовая температура. Кругом снег. Нужно быть полным уродом, чтобы выгонять миссис Полипп. Даже если её больше не за что держать в камере. Но ведь этот особняк его, верно? Как же тогда сказал Хэвлок? Хоть пекарню, хоть трактир. Ну вот и славно. Он потушил окурок, взял ключ от своей бывшей комнатки и вышел. При дневном свете комната выглядела не лучше. Всё та же пыль, всё тот же запах. Он открыл окно настежь, пыль взметнулась в воздух. Ваймс сходил в ванную комнату, набрал в ведро горячей воды, взял тряпку и швабру. Вытирать особо было нечего. Он управился за полчаса. Заглянула Шельма. Спросила, не нужна ли помощь. Он отказался. Но через десять минут она вернулась с длинными полосками ткани. Взобравшись на подоконник, Ваймс нацепил шторы на гардину и поставил обратно. Когда пол высох, они вдвоём унесли старый матрас. Пришлось поднимать на чердак. Но, как оказалось, не зря. Ваймс притащил оттуда тяжёлый комод — старомодный, чёрный, покрытый лаком, а Шельма принесла два стула. Спустилась сонная Ангва. Её разбудил топот ног и грохот. Позже она принесла всем кофе и старое, но чистое постельное бельё из комнаты Моркоу, где она сегодня ночевала. — Давно хотела его выкинуть, — зевнув, сказала она. Ваймс заглядывал во все свободные комнаты, где никто не квартировал, и нашёл матрас получше. Моркоу, одетый в пижамные штаны, подхватил его и спустил на второй этаж. Шельма застелила постель. Потом сбегала в свой кабинет и принесла оттуда несколько подсвечников (они ей не нравились, но на чердаке она нашла другие — тяжёлые, чугунные). Появился Детрит. Поглядел на суету и шум, пожал плечами и ушёл. А через пять минут притащил огромную вязанку дров, аккуратно уложив её возле маленькой печки в углу. Они стояли на пороге, оглядывая преобразившуюся комнату. Протиснулся Шнобби, держа в руках какой-то рулон. — Я его вытряхнул, — гордо сказал он и развернул шерстяной половик на полу перед кроватью. Ваймс кивнул. — Спасибо, — кивнул он, а потом прибавил. — Всем! Возвращайтесь к работе. Ангва закатила глаза. Шельма улыбнулась. Все друг за другом разошлись. Ваймс постоял ещё немного. Прошёл внутрь, закрыл окно, присел возле печки и затопил. Комната начала быстро нагреваться. Ваймс крикнул капралу Шноббсу с вершины лестницы. — Шнобби, приведи миссис Полипп в мой кабинет. Он услышал её раньше, чем они зашли. Миссис Полипп ворчала. Шнобби чуть ли не протолкнул старушку в двери и поспешно скрылся — Вишенка сидел на её плече и старался достать капрала когтистой лапой. Ваймс потушил окурок и указал на кресло возле камина. Он помедлил. Миссис Полипп молчала в ожидании. Она знала, что арест на сутки прошёл. И сейчас её попросят уйти. Старушка нервно смотрела в окно. — Миссис Полипп, — начал Ваймс, крутя портсигар пальцами. — Сынок, не тяни кота за яйца, говори, как есть, — проскрипела она весёлым голосом, хотя Ваймс видел, что та боялась. — И угости даму сигареткой! Ваймс уставился на неё. Но портсигар открыл и дал прикурить. Затем прикурил сам. — Ну? — потребовала она. — Миссис Полипп, — опять начал Ваймс. — Вы приняты на работу в участок. Посильная уборка, вязание носков и шапок, иногда готовка для наших ребят, если будете успевать, и, — он указал на свой стол, — мне нужна помощь с бумагами. Пятнадцать долларов в месяц плюс комната здесь, на втором этаже. Маленькая, но теперь вполне уютная. Ванная комната тут же, в конце коридора. Миссис Полипп молча курила. Она изучала командора долгим, пристальным взглядом. Прошло минут пять. Она бросила окурок в камин. — А Вишенка? — наконец спросила старушка. — Останется здесь, — твёрдо сказал Ваймс. — При условии, что будет ловить мышей и гадить только на улице. — Вишенка поумнее Шнобби будет, командор. У Вишенки есть гордость, — деловито заявила миссис Полипп и протянула сухую ладонь. — По рукам, сынок. Но есть вопросик. — Какой? — спросил Ваймс, пожимая её руку. — Насколько всё это добро? — Надолго, — угрюмо ответил он. Ваймс знал, что Хэвлок выразит своё неодобрение, когда узнает. Наверняка скажет, что Ваймс пошёл против системы, что так нельзя, что участок — не приют. А, может, и не скажет. И тогда Ваймс будет мучиться ещё сильнее. Но раз уж это здание его, раз уж он — командор, то ему и решать, кого нанимать и как распоряжаться жилплощадью. Если Хэвлок будет недоволен, то Ваймсу придётся вытерпеть это. Миссис Полипп кивнула, попросила ещё сигаретку. Ваймс хмыкнул. Проводил её до комнаты, показал, где ванная. После они спустились вниз, в общую столовую. Детрит и Халцедон поздоровались. Миссис Полипп взглянула на Реджа. Похвалила за аккуратные швы. Редж заулыбался. Ещё никто и никогда не хвалил его за это, а ведь он всегда так старался! Когда они вышли обратно в коридор, миссис Полипп спросила скрипучим шёпотом: — А кровососов у тебя тут нет? — Ненавижу вампиров, — ответил Ваймс. Миссис Полипп засмеялась, хлопнув командора по спине. Ваймс вернулся в кабинет. Написал приказ на специальном бланке о зачислении нового сотрудника — Эмилии Полипп — на должность канцелярского работника, поставил печать, которую еле откопал под бумагами, и послал Шнобби отнести во дворец секретарю. Хаким аль-Аммар стоял на вытяжку перед лордом Ветинари. Рядом с ним стоял, глядя чуть с вызовом, присущим всем подросткам, Захир аль-Мустафа, сын принца Фаруха. — Я рад, что вы нашлись, молодой человек, — обратился Ветинари к мальчику. — Надеюсь, вас не слишком… утомил наш город? Захир смотрел на погнутое без кончика перо, не понимая, почему один из самых великих правителей (самый великий был его дядя, разумеется) Диска пишет таким пером. — Самую малость, Ваша Светлость, — ответил он, посмотрев на Хакима. — Вот и славно, — ровно ответил патриций и перевёл взгляд на военачальника. — Господин аль-Аммар, я принимаю предложение об улучшении условий торговли. Ответное письмо уже отправлено. — Благодарю вас, Ваша Светлость, — Хаким поклонился. — Вам удалось узнать что-нибудь новое для себя? — спросил Ветинари. Взгляд его был холодным, твёрдым, а голос — бесстрастным. — Я многому научился, Ваша Светлость, благодаря командору Ваймсу. — Вот как? — Ветинари приподнял бровь. — И чему, позвольте узнать? — Человеколюбию, — коротко ответил Хаким. Лорд Ветинари посмотрел на него пронзительным взглядом. Он улыбнулся уголком рта. — Занятно, занятно, — тихо проговорил патриций, отложил перо — очень бережно, почти нежно — и соединил кончики пальцев домиком. — Я полагаю, в скором времени вы отправляетесь в путь? — наконец спросил он. — Всё верно, Ваша Светлость, корабль отплывает сегодня на закате, — Хаким сделал паузу. — Будет ли мне позволено заглянуть в участок Псевдополис-Ярда к командору Ваймсу ещё раз? — Будет, господин аль-Аммар, — Ветинари оглядел их. — Желаю вам счастливого пути, господа. Хаким аль-Аммар поклонился, за ним поклонился и Захир. Секретарь проводил их к выходу. — Какой замечательный юноша, — проговорил Ветинари. — В нём чувствуется и ум, и упрямство одновременно. — Точное наблюдение, милорд, — вежливо ответил Стукпостук. — Что у тебя? — Милорд, очередной выпуск городских сплетен, — Стукпостук положил перед патрицием экземпляр тонкого журнала с ужасным шрифтом текста, в котором отсутствовали не только знаки препинания, но местами и пробелы. — Скандал семейства Лакруа скоро выльется наружу, Ваша Светлость. — Чего и следовало ожидать, — Ветинари перелистывал страницы остро заточенным карандашом, а затем приподнял бровь. — «Пустынный фаллос»? Секретарь наморщил нос. — К сожалению, так, милорд, — он положил следующий лист перед патрицием. — Леди Акулиус настаивает на исключении из Городского Совета лорда Вентури. — Отказать, — коротко сказал Ветинари. — Гильдия Воров повышает квоту на полтора процента, милорд, — следующий лист. — Отказать. Они повышали цены на годовые абонементы три месяца назад. — Гильдия Законников и лично господин Кривс запрашивают расширение штата на двадцать сотрудников, милорд, — говорил Стукпостук, продолжая класть бумаги перед патрицием. — Разрешаю на пять. — Общество защиты меньшинств «Вампирам — место в обществе»… — Отказать. — Городская Стража запрашивает расширение штата на двух человек, двух гномов и одного Игоря. Ветинари замер на мгновение. — Игоря? — Да, милорд, — подтвердил Стукпостук, — из Убервальда. — Боги, — Ветинари взял бумагу, быстро прочитал. — И приказ командора Ваймса за личной печатью и подписью, — Стукпостук положил следующий лист перед патрицием. — Милорд, командор уведомляет о том, что принял на должность канцелярского работника Эмилию Полипп. — Он что? — Хэвлок вновь поднял бровь. — Уведомляет? — Да, милорд. Ветинари сжал губы. Он испытывал смешанные чувства — гордость и недовольство одновременно. Хотя, пожалуй, гордости больше. — До чего упрямый, — сам себе сказал Хэвлок. Стукпостук промолчал. Он услышал нотку нежности в голосе патриция. Ветинари окунул потрепанное чёрное перо и подписал обе бумаги от командора. — Отправьте официальный ответ, — патриций улыбнулся, затем достал маленький чёрный конверт из ящика, плотную бумагу, написал несколько слов и запечатал. — Лично в руки командору. Стукпостук удалился. Ветинари подошёл к окну. Отсюда он мог видеть только крышу участка Псевдополис-Ярда, но он знал, что Сэм там. Невыносимый, упрямый, несговорчивый. Ваймс действительно был там. Вышагивал по кабинету. Шельма стояла перед столом. На столе поверх всех бумаг лежал перевёрнутый зелёный стул. Одна ножка была откручена. Не отломана, не отпилена, а откручена. По резьбе. Шельма держала её в руках. — Повтори! — почти гаркнул Ваймс. — Контрабанда, сэр. — Боги, — простонал Ваймс. — Ты уверена? Вместо ответа Шельма взяла командора за руку, развернув её вверх ладонью, перевернула чёрную ножку стула и… высыпала россыпь мелких сверкающих бриллиантов. Ваймс, не глядя, медленно опустился в кресло у камина, чуть не промахнувшись. Даже в тусклом свете пасмурного зимнего дня прозрачные камушки сияли, отбрасывая крошечные белые и цветные точки света. — Но как, чёрт возьми? — проговорил ошарашенный Ваймс, держа ладонь раскрытой на весу. — Потрошитель явно не знал, где искать, сэр, — сказала Шельма. — Он откуда-то знал, что в стульях есть бриллианты, резал обивку сидений и ничего не находил. Потому что искал не там. — А как ты догадалась? — В общем-то, сэр, — смущённо произнесла Шельма, — я не догадывалась. Это обнаружилось случайно. Я взяла один порезанный стул и начала его полностью разбирать. Потому что думала, если честно, о монетах, зашитых по краю, или золотых цепях. — Чёрт, — протянул Ваймс, вспомнив кое-что, — а ведь я тоже сначала подумал о камнях. — И вы были совершенно правы, сэр, — она указала на стул. — Посмотрите на то, как крепится сиденье и насколько толстая обивка. Если не знать, то кажется, будто корпус у стула единый. Места крепления вшиты, даже при ближайшем рассмотрении нельзя увидеть, что ножки закручены. — Для этого надо было полностью снять обивку сиденья, — наконец понял Ваймс. — Да, сэр, — кивнула Шельма. Ваймс поднялся, огляделся вокруг, куда бы ссыпать бриллианты, и ничего, кроме щербатой пустой чашки из-под чая, не нашёл. Пожал плечами и осторожно переложил камушки. — Сэр, — неуверенно начала младший капрал. — Что делать с остальными? Ваймс почесал подбородок. Закурил. Побарабанил пальцами по колену. — Проверь ещё парочку уже порезанных стульев, — сказал он наконец. — Но… Пока никому не рассказывай. Целые стулья запри в камере хранения, смени код, — он поднялся, подошёл к столу, пошарил в нижнем ящике и вытащил какой-то засаленный клочок жёлтой бумажки. — Вот нынешный код. Если обнаружишь камни во всех стульях, то запри и их, смени код и никому не говори. Шельма медленно кивнула. Она всё ещё держала ножку от стула в руках. — Ах да, подожди, — спохватился Ваймс и осторожно один за другим, подталкивая пальцем, высыпал бриллианты из чашки обратно в ножку стула. — Закручивай. Спустя минуту Шельма вышла из его кабинета и поспешила в свой. Через полчаса отнесла в подвал ещё два стула, где уже лежали другие, сменила код на замке, который теперь знала только она. В дежурке ей навстречу попался уходящий командор Ваймс. Он наклонился к ней. — Всё то же самое, сэр, — прошептала Шельма очень тихо и мягко. — Все внизу. Ваймс кивнул и вышел из участка. По дороге во дворец он раздумывал, зайти в Продолговатый кабинет или уж потерпеть до вечера? В кармане плаща он прижимал новую записку от Хэвлока: «Сэм, ужин в восемь». Эти слова грели его. Вообще-то поужинать вместе им почти не удавалось, впрочем, позавтракать тоже. Не считая сегодняшнего угрюмого утра. Ваймс всё утро злился на себя. Он не хотел, чтобы Хэвлок знал, как он собирает мелочь по углам и тайникам из старых носков, как собирается продать кольцо матери, словно отчаявшийся пьяница надежде упиться до смерти и больше не проснуться. Сэм берёг это кольцо даже в самые чёрные дни, когда хотелось повеситься где-нибудь на заднем дворе в их старом участке. Сейчас ему было стыдно, что вчера он — пусть хоть и несколько секунд — радовался возможности получить деньги с продажи особняка Псевдополис-Ярда и кольца матери. Но бессилие, прожигающее дыры и в без того ублюдском мироустройстве, тяготило его больше всего. И если бы не Хэвлок, Ваймс без сомнения бы снова запил. И он был рад, что Хэвлок с ним. Кажется, теперь, когда Захир найден, когда Хаким аль-Аммар уплывёт подальше от Анк-Морпорка, Ваймс наконец-то может успокоиться. Он решил всё-таки заглянуть к Хэвлоку, если тот не сильно занят. Ваймс зашёл в спальню, забрал коробку с монетами и свой чёрный халат, который он постарался запихнуть в карман весь целиком. — Сэм, — сказал Ветинари, оторвав глаза на мгновенье, когда Ваймс открыл дверь в Продолговатый кабинет. — Присаживайся. — Я ненадолго, — Ваймс обогнул стол, склонился над ним и поцеловал. Ветинари взял его за подбородок. — Ты успеешь? — спросил он тихо. Ваймс кивнул. Ветинари поцеловал в ответ, услышав приглушённый звон монет. Проводя взглядом покидающего кабинет Ваймса, он поглядел на карман его плаща, который топорщился, а затем, минутой позже, позвал клерка Уилфри. Наблюдая из окна, как Ваймс сворачивает в противоположную сторону от Псевдополис-Ярда, ровно произнёс: — Проследите, — и вернулся к своему столу. Ваймс вновь оказался в той лавке, где покупал халат. Продавец тут же, снова выскочив из ниоткуда, узнал его. — Добрый день, командор, — с улыбкой проговорил он. — Я знал, что вы вернётесь. Ваймс нахмурился. — Вам подшить или поменять на другой? — спросил продавец. — Хочу вернуть, — сказал Ваймс. — Эм… Но у нас так не положено… Ваймс посмотрел на него в упор. — Я не носил его. Только примерил. Он слишком велик. — Тогда я могу подшить его, — настаивал продавец. Ваймс вздохнул. — Послушайте, — он не знал, с чего начать, — я не буду его носить. И я хочу вернуть деньги. Доброжелательность продавца сползла с лица, оставив только недовольную обречённость. — Командор, — осторожно начал он, помня слухи о бешеном нраве Ваймса, — в этом исключительном случае мы не возвращаем всю сумму. Ваймс нахмурился ещё сильнее. — То есть вы продадите этот халат дважды, я правильно понимаю? Помучавшись с мгновенье, продавец открыл кассу и вернул командору все два с половиной доллара. Не стоило даже и начинать подобный разговор. Но ведь он, в конце-то концов, был анкморпоркцем. Ирония в том, что Ваймс не собирался скандалить. Он предположил, что нечто подобное может случиться. Это ведь, в конце-то концов, был Анк-Морпорк. Хотя в данный момент Ваймса интересовала вовсе не выгода. Как и никогда, впрочем. На Заиндевелой улице ветер с реки дул сильнее. Входная дверь лавки покойной миссис Тибб была заперта на тяжелый амбарный замок, проём оклеен чёрно-жёлтой полосатой лентой, уныло трепетавшей на ветру. Казалось, что за эти дни домик как-то поник, накренился. Окна глядели холодной темной пустотой. Ваймс сорвал ленту, отпер замок и вошёл внутрь. Даже при дневном свете яркие клубки выглядели тусклыми. Ваймс почувствовал, как сжимается что-то в груди, и чтобы прогнать это тоскливое ощущение, зажёг несколько свечей. Он нашёл большую плетёную корзину. Прошёлся вдоль полок, набитых пряжей, достал блокнот и огрызок карандаша. Скидывая клубки в корзину, он записывал цифры, которые были указаны на ценниках. Корзина полнилась, цифры в столбиках множились. Он подсчитал первую страничку. Двенадцать долларов. Тогда Ваймс отыскал несколько холщовых мешков и проделал то же самое, не забыв про крючки и спицы, — снимал клубки, записывал, считал. Поразительно, сколько пряжи можно набрать на двадцать восемь долларов. Он забрал практически всё, включая миски для Борона Пушистика Первого, который, к слову, очень привязался к нему и сержанту Ангве. Шнобби утверждал, что они общаются (что, конечно же, было правдой), и сержант натравливает Барона на капрала Шноббса (что тоже отчасти было правдой — Шнобби в очередной раз вздумал курить свои гнилые бычки при Ангве). Ваймс присел на стул, закрыв глаза ладонью. Лавка уйдёт с молотка. И единственное, что он может сделать — купить всё, чем жила миссис Тибб. Чтобы её дело продолжало жить, чтобы её пряжа стала для кого-то тёплыми носками или вязаной шапкой, защищающей от пронизывающего холода Анк-Морпорка. Ваймс не задавал себе вопросов, почему делает это и зачем? Ведь он не знал миссис Тибб. Он мог пройти мимо. Но вопросы возникли бы, если бы Ваймс не сделал этого, если бы прошёл мимо. Он оглядел лавку с почти опустевшими полками в последний раз, поднялся, прихватив корзину и мешки, и вышел. Тихая, но невыносимая грусть рвала его сердце. Ваймс, стиснув зубы, вновь повесил замок и побрёл в сторону Псевдополис-Ярда. Разноцветные шерстяные ниточки трепетали на ветру, оставляя после себя едва заметные магические мягкие полосы, которые рассеивались по улице, но Ваймс не видел этого — в его сердце было темно. После того, как он вручил под изумлённые взгляды стражников всё это добро новой работнице участка миссис Полипп, Ваймс отправился в Гильдию Счетоводов. Нужно всё сделать правильно, по закону. Он купил у миссис Тибб эти клубки, значит, она должна получить деньги. Хмурясь, он объяснил молодому клерку, что нужно сделать. Клерк, вытаращив на него глаза за тонкими стёклами очков, велел командору подождать. Через десять минут юноша вышел из кабинета мистера Фрострипа и удовлетворительно кивнул. — Миссис Редилия Тибб получит ваши деньги посмертно, — сказал он. — На эту сумму она может быть похоронена на кладбище Мелких Богов. Желаете указать место? — Нет, — ответил Ваймс, вставая. — Но вы должны послать весточку вот этому адресу, — он быстро написал два адреса на уголке своего блокнота. — Это её соседи, они наверняка захотят прийти на похороны. Ваймс вышел. В жестяной коробочке из-под чая жалко позвякивали десять пенсов — последние деньги в этом месяце, которые теперь были у Ваймса. Он доплёлся до табачной лавки «Огоньку?» и отдал их за две пачки самого дешёвого курева. Настроение стало совсем паршивым. Ветинари стоял у окна. Улицы Анк-Морпорка зажигали жёлтые фонари. Снег на мостовых почти растаял, стал грязным, но на крышах, обочинах и газонах перед дворцом он всё ещё оставался белоснежным. На Медном мосту, сгорбившись от ветра, стояли попрошайки из Гильдии Попрошаек. Недавно Королева Молли — глава Гильдии Попрошаек — подала особое прошение, в котором однако требовала, чтобы патриций выделил из казны деньги на тёплые зимние вещи для её людей. Разумеется, патриций отказал, аргументируя тем, что попрошайки должны оставаться попрошайками в любое время года, а если им требуется тёплая одежда, то они могут выпросить её. Ветинари почувствовал движение воздуха за спиной. На мгновение застыл, прислушиваясь, а потом произнёс: — Докладывай. Уилфри в серо-чёрной тёмной одежде остановился за спиной патриция. Его губы шевелились, но слова были очень тихими, будто шелест безветрия в траве. Патриций кивнул. Клерк исчез. Ни один мускул не дрогнул на лице Ветинари. Он не сжимал губ, не вздыхал. Его глаза оставались по-прежнему ледяными и бесстрастными. Возможно, тот, кто знал бы патриция очень хорошо, мог бы заметить, что взгляд стал даже жёстче, чем обычно. Но таких людей не было. Ветинари вернулся за стол, посмотрел на часы — два часа до ужина с Сэмом, и с невероятным самообладанием принялся за работу. Одиночество, в котором Сэм порой проделывал самые тяжёлые вещи и которым не собирался делиться, заполняло грудь Хэвлока тупой болью. Пока Ваймс разбирался с деньгами для миссис Тибб в Гильдии Счетоводов, в Псевдополис-Ярд заглянул Хаким аль-Аммар. Узнав, что командор отсутствует и выждав момент, когда на него никто не будет смотреть, он скользнул в коридор на первом этаже и постучал в самую последнюю дверь. Открыла Шельма, удивлённо уставившись на гостя. — Господин аль-Аммар, — произнесла Шельма, пропуская Хакима внутрь, — я думала, что вы уже уплыли. — Сын принца на корабле, мисс Шельма, он скоро отбудет, — бархатистым голосом ответил Хаким. — А вы? — Шельма уже суетилась в углу, взбивая подушки на креслах. Они присели. Хаким смотрел на неё чёрными глазами. Шельма начала краснеть. — Я отправлюсь позже. Я должен дождаться бумаг от патриция. Хаким полез в сумку, висевшую через плечо рядом с ятаганом. — Вообще-то я пришёл сюда в надежде увидеть вас, Шельма, — сказал он тихо и протянул ей свёрток из тёмно-красной бумаги. — Буду рад, если примите этот скромный подарок. Шельма застыла. Это было так странно. Так волнующе. Её сердечко трепетало. Потому что этот высокий, сильный и красивый человек нравился ей. Нравился вопреки всему. До неё доходили слухи о союзах между гномами и людьми, но она также видела и бурную реакцию гномьего сообщества на такие вести. И самое нейтральное, что она слышала по этому поводу, было: «Да пусть хоть с кем живут, но не смеют показываться нам на глаза». Руки Шельмы мелко дрожали, когда она аккуратно разворачивала красную бумагу. Внутри лежала жестяная круглая баночка с клатчианской вязью и цветами и чёрная бархатная коробка. Она посмотрела на аль-Аммара. — Это клатчианский кофе, — сказал Хаким, — настоящий. Любимый сорт принца Фаруха. — Спасибо, — губы Шельмы едва шевелились. — Откройте, — Хаким указал на чёрную коробочку. — Надеюсь, вам понравится. Шельма не решалась, но заставлять долго ждать было бы неприличным. Коробочка плавно открылась. На чёрной шёлковой подкладке лежали серьги — серебряные, усыпанные красными рубинами. Она ахнула, взглянула на Хакима, не в силах вымолвить ни слова. Хаким склонился и поцеловал её. — Прошу вас, Шельма, не отказывайте мне, — прошептал он в её губы. — Вы невероятная, сногсшибательная женщина. Он поцеловал ещё раз и отстранился. На его красивых губах остались следы красной помады. Шельма протянула руку, с улыбкой стёрла их и, посмотрев ему в глаза, кивнула. — Приходите сегодня в посольство в десять вечера, — шепнул он, целуя ей руку. — Я буду ждать вас, Шельма. — Я приду, господин аль-Аммар, — прошептала Шельма в ответ, совсем потеряв голову. — Хаким, — он всё ещё держал её маленькую ручку с аккуратно накрашенными ногтями. — Для тебя — просто Хаким. Аль-Аммар поднялся, открыл окно и исчез в темноте переулка. Шельма, оглушённая нахлынувшим наваждением, смотрела ему вслед и нежно улыбалась. Они не должны были пересечься. Ужин в восемь должен был начаться вовремя. И лорд Дауни не должен был устраивать скандал с господином Боггисом прямо в Продолговатом кабинете, что, разумеется, заняло у патриция чуть больше времени, которого, впрочем, этот скандал не стоил. Ваймс не должен был уходить с работы пораньше, чтобы наконец обнять Хэвлока. Он устал, потому что день выдался на редкость паршивым и тяжёлым. И Ваймс хотел, чтобы этот день поскорее закончился. И закончился не в глухом одиночестве, которое торжествуют смерть, безнадёга и бессилие. А рядом с ним, с Хэвлоком, в его объятиях, в его постели. Ваймс должен был идти сразу в спальню, дождаться там Ветинари, поужинать с ним в тишине понимания и принятия и улечься спать. Но чёрт его дёрнул взять и пойти прямиком в Продолговатый кабинет! Может, задумчивость и усталость понесли туда, может, давняя привычка, может, острое желание увидеть Хэвлока. Ваймс хотел поскорее снять броню и, возможно, хоть часть ответственности со своих плеч. Хоть на одну ночь. Но вот он в приёмной. На часах без десяти восемь. И Стукпостук смотрит на него как-то странно. Ваймс открывает дверь с единственной мыслью — обнять. Жаль только, что при посторонних нельзя этого сделать. Жаль только, что они — Хэвлок и Хаким — в этот момент сидели в креслах у камина, а между ними на низком столике разложены карты города, поверх — две чашки чая, три чёрных квадратных футляра, какие-то цветные рисунки, и сидели они расслабленно, непринуждённо друг против друга. И в камине так ярко пылал огонь, и свет так причудливо играл на их лицах. Внутри у Ваймса что-то оборвалось. Будто лопнула последняя струна, державшая его весь этот проклятый день. И теперь пространство залила тишина. Не гнев. Не ревность. Горечь. Он чувствовал её на языке и в горле, она текла по его венам. Патриций поднял голову. — Командор, — сказал Ветинари сухим, абсолютно ничего не выражающим голосом. — Мы скоро закончим. Ваймс стоял, как вкопанный. Хаким поприветствовал его, улыбаясь, — вежлив, спокоен, красив, снова безупречно одет и надушен. Ваймс смотрел на него и думал: «Почему ты не уплыл? Почему ты здесь? Почему я должен делить этот вечер с тобой?». Он не ответил ни ему, ни Ветинари. Опустил голову. — Командор, — снова проговорил Ветинари, — дождитесь меня. Ваймс развернулся и вышел. Ветинари — патриций. Хаким — посол. Им есть что обсудить. Всё логично. У них есть на это право. А Ваймс… А у Ваймса нет права голоса. Да и что он скажет? Ваймс зашёл в спальню. В комнате жарко, горели свечи. Стол перенесли к камину, накрыли скатертью, уставили блюдами, фруктами, бокалами. Приборы на двоих. Ваймс прислонился к подоконнику. Открыл окно. Продолжая смотреть на стол, он закурил. Вонючий дым распространился. Ему пришлось набить новый серебряный портсигар дешёвым куревом. Городские часы пробили ровно восемь. Ваймс, держа сигарету в зубах, снял плащ, доспехи и пояс. Портсигар и спички положил на подоконник. Потушил окурок. Через минуту закурил вторую. Посмотрел на наручные часы, на дверь. Холодный ветер из окна дул ему в спину, пробирался под рубашку, в нагрудном кармане которой лежали теперь четыре записки и кольцо. Он выложил их на каминную полку. Но мгновение позже покачал головой и вновь вернул всё в карман. Посмотрел на одежду. На нём оставались рубашка и кожаные штаны… Посмотрел на часы. Закрыл глаза. Через двадцать минут Ваймс начал одеваться. И делал он это медленно. Как будто чего-то ждал. Застегнул нагрудник, надел плащ, забрал портсигар с подоконника. Бросил последний взгляд на накрытый стол у камина, криво и зло усмехнулся и взялся за ручку двери. Краем глаза увидел, как открылось настенное зеркало, и обернулся. Хэвлок шагнул внутрь. Он быстро и бесшумно пересёк комнату и положил свою руку поверх руки Ваймса. Другой притянул к себе, прижался к губам. Через несколько долгих секунд, не почувствовав того ответа, который обычно давал Сэм, он отстранился и взял его за подбородок холодными пальцами. — Сэм, — тихо произнёс он, заглядывая в глаза, которые Ваймс отводил в сторону, — это не то, что ты думаешь. Хэвлок видел. Он не слепой. Он знал, что Сэм ревнует. Но Хэвлок не мог сказать ему о причине этой поздней встречи с аль-Аммаром, у которого, помимо поисков сына принца Фаруха, была ещё одна миссия. Бриллианты. Потому что это была не его тайна, потому что дело пахло международным скандалом. Ваймс высвободился из пальцев Ветинари, отпуская ручку двери. — Я ничего не думаю, — тихо и просто ответил он, глядя на свои грязные сапоги. Ваймс готов был вытерпеть любой паршивый день, если этот день приведёт его к Хэвлоку. Но вот он здесь, рядом с ним, и не может поднять глаза. Хэвлок обнял его лицо прохладным ладонями. Нежно, мягко. Погладил большими пальцами по щекам и опустившимся уголкам рта. Снова поцеловал. Прошептал в губы: — Не уходи, Сэм, — целовал ещё, много — отрывисто и быстро, потом медленно, ласково. — Ты нужен мне. Ваймс вскинул глаза. Хэвлок продолжал его целовать. Вновь прошептал: — Дажа не так… Мне нужен только ты, Сэм, — заставил его посмотреть на себя, — только ты. И Сэм ответил. Так, как всегда это делал — горячо, неистово, жадно. Шумно дыша носом. Прижимаясь всем телом. Хэвлок снял с него плащ. Поцеловал за ухом, вдохнул глубже, скользнул губами по шее. Отстегнул ремни нагрудника, пояс с оружием. Сэм стоял, держа руки на его талии и уткнувшись лбом в плечо. Хэвлок стянул с него рубашку, провёл пальцами по животу. Сэм закрыл глаза. Ему казалось, что веки налиты свинцом. Что если он сейчас сядет или ляжет, то провалится. Но не в сон. А в ту беспросветную, вязкую глубину, на дне которой всегда встречался с самим собой — видел себя, словно в зеркале, и не мог отвернуться. Видел все свои шрамы на лице и теле, видел морщины и грубые руки. Видел десятки лет тоски и безнадёги, идущим за ним по пятам и рядом. Там лежали слова — те самые, которые ему хотелось сказать Хэвлоку с момента их первого поцелуя. Хотелось выдохнуть их. Выкрикнуть. Освободить. Вместе со Зверем. Чтобы сейчас, сегодня, всё было простым и понятным. Чтобы не было тупой боли оттого, что он всегда будет проигрывать таким, как Хаким аль-Аммар. — Пойдём, — тихо произнёс Хэвлок. Ваймс не двинулся. — Сэм. Ваймс открыл глаза. Хэвлок увидел красный всполох. Он замер, продолжая внимательно смотреть и погружаться вместе с Сэмом. — Хэвлок, я… — голос низкий, хриплый. — Да, Сэм, я знаю, — он снова поцеловал его. — Да… И он заставил Сэма сделать шаг. И другой. Увёл к постели. Заставил сначала сесть, затем улечься. Расшнуровал пояс его штанов, прильнул губами к животу, дыша им, прикоснувшись лбом, целовал и беззвучно шептал «Я тоже, Сэм… Я тоже…», оставляя эти слова на его глубине. Там, где Сэм никогда не закрывает глаза. Они просто лежали рядом. Какое-то время Сэм смотрел в потолок, а Хэвлок смотрел на него, поглаживая шею и грудь кончиками пальцев. Он дал — и всегда будет давать — Сэму то, что никому и никогда не доставалось просто так от патриция — время. Сэм повернулся и уткнулся носом ему в плечо. Хэвлок гладил его по затылку. — Я не хотел, — глухо сказал Ваймс. — Я знаю, — шёпотом ответил Ветинари. — Я думал, ты… — Я знаю. Сэм потянулся к нему, поцеловал и устало закрыл глаза. Хэвлок накрыл его одеялом. Три удара часов проникли в мозг Ваймса. Он резко проснулся. Повернув голову, увидел, что Хэвлок — босой, в одном халате — сидит в кресле у окна, глядя куда-то вдаль. На улице снова шёл снег. Камин почти угас. На каминной полке догорала последняя свеча. Ваймс, достав портсигар, подошёл к нему. Раскрыл окно и уже было закурил, но вернулся, чтобы стянуть с кровати одеяло и укрыть им ноги Хэвлока. Хэвлок перевёл взгляд на Сэма. Положил ладонь ему на спину. Учуяв дым, он взял портсигар, открыл и прочитал надпись на сигаретах. Хэвлок знал, почему Сэм курит именно такие, но не мог в данный момент исправить этого. Затушив окурок и закрыв окно, Сэм опустился перед ним на пол. Огонёк свечи затрепетал и погас, комната погрузилась во тьму. Он положил голову на его колени, обнимая. Хэвлок запустил пальцы в короткие волосы, сжимая и поглаживая, слушая дыхание. Сэм убрал одеяло, придвинулся ближе, прижался губами к животу, потянул за шёлковый пояс, обнажая бледную, почти светящуюся в темноте кожу, вдыхал, целуя, вдыхал глубоко, тёрся небритой щекой и носом, чувствуя, как поднимаются с глубин те слова, которых не мог сказать, но которые уже достигли голосовых связок, вибрировали в горле, и чтобы не дать им прорваться, он накрыл член Хэвлока ртом и низко, почти мучительно застонал, пока не закончился кислород, пока скользили его губы по длине, нащупывая языком набухшие вены и продолжая двигаться плотно, ритмично, каждый раз пропуская всё глубже в горло, туда, где оседали слова, разрывающие душу в клочья, где они смешивались с напряжением, пульсом, которые он чувствовал под пальцами и на языке, чувствовал на своём затылке под ладонью Хэвлока, слышал в дрожащем дыхании и тихих стонах, в руках, сжимающих шею и плечи, в толчках, бьющих в его рот, в тёплом вкусе, в звуках своего имени, сказанного шёпотом на длинном выдохе, и в долгом глубоком поцелуе в полной темноте… Молчание и пустота тяжелели между ними. Сэм снова уткнулся в колени Хэвлока. Позже тот увёл его в постель. Не успела голова коснуться подушки, как Сэм провалился в глубокий сон. За окном всё так же падал снег, застилая город белым. На Брод-авеню на молодых дубках в горшках и кадках, стоящих у магазинов и витрин, распустились свежие зелёные листья.