Основание. Часть 4.

Хэвлок не спал эту ночь. Несколько раз Сэм во сне звал его по имени. Хэвлок поворачивал голову, видел, что Сэм спит, и снова смотрел в темноту потолка. Его мысли вращались по замкнутому кругу, неслись, замедлялись, возвращались снова и снова в один и тот же сценарий. Он слышал, как Сэм наконец-то перестал ворочаться, как его дыхание стало ровным, глубоким, лицо разгладилось, ушла складка между бровями, губы перестали сжиматься. Во сне Сэм не прятал руки, не стеснялся своего тела, не отводил глаза. Он был просто Сэмом. Не командором, не героем, не уставшим человеком. И не тем, кто всё время должен доказывать, что он чего-то стоит. Потому что Сэму не нужно было ничего доказывать. Хэвлок любил это лицо, каждый шрам, хмурую складку, щетину. Не вопреки, не терпя, а вместе. С самого начала. Ему нравились его руки — грубая кожа, узловатые суставы, со старыми отметинами от драк, от падений, от жизни. Сэм не знал, даже не подозревал, что именно эти руки, берущие грубо или нежно, но всегда — по-настоящему, Хэвлок любил искренне. Хэвлок смотрел на него слишком долго. Он пытался понять, прокручивая в голове всё то, что случилось накануне. Понять, почему Сэм не хотел смотреть в глаза. Почему хотел уйти. Почему солгал, сказав «Я ничего не думаю», когда как раз думал и очень много. И Хэвлок знал это. Видел по его напряжённой позе. Что случилось бы, если бы Хэвлок не успел? Он вновь вернулся бы в пустую спальню? И что именно заставляло Сэма уходить? Хэвлок вновь вернулся в начало. Вспоминая каждую деталь. Как Сэм вошёл в кабинет — тихий, уставший, подавленный. Хэвлок знал, каким тяжёлым у него выдался день. Как замер на пороге, увидев, что Хаким ещё здесь. Как развернулся и вышел, не ответив. Хэвлок знал, что Сэм ревнует. Беспочвенно, разумеется. Но ревность — на поверхности. Она была следствием чего-то другого, что находилось глубже. Чего-то, что Хэвлок не мог назвать, но чувствовал. Словно Сэм смотрел на Хакима и видел не соперника, а зеркало, в котором отражалось всё то, каким он себя никогда не чувствовал. Красивым. Успешным. Уместным. «Вписывающимся». И Хэвлок не понимал этого. Но не потому, что был глуп. А потому, что он не смотрел на себя так, как смотрит на себя Сэм. Для него Хаким не был зеркалом. Он был очередным послом, инструментом, средством достижения результата. Временной фигурой. Хэвлок не сравнивал его с Сэмом. Потому что сравнение было невозможным. Потому что Сэм Ваймс — единственный. Он не подлежит сравнению вообще ни с кем. Но, похоже, что Сэм так не думал. Или думал, но не верил — в его жизни никогда не было того, кто выбирал бы его и только его. А потом здесь, в спальне. Хэвлок вспомнил, как поцеловал и не получил ответа. Как снова искал слова, которых никогда не говорил. И эта тишина — тишина его губ — пугала Хэвлока ничуть не меньше, когда Сэм перестал дышать, а сердце остановилось после взрыва во дворце. Он вспомнил, что именно страх помог найти ему слова «только ты». Именно страх заставил повторить это дважды. И Сэм ответил, не сразу, но так по-своему — жарко, отчаянно. Как будто — если не сейчас, то никогда. Но Хэвлок понял, где тогда находился Сэм. Этот всполох, тёмно-красный — не только Зверь. Не только тьма. Что-то ещё, куда падает Сэм. И куда можно было пойти за ним, увидеть его, обнажённого, с широко открытыми глазами, с правдой, на которую не хочется смотреть. Со словами, которые нельзя говорить. Иначе всё перевернётся вверх дном. Но Хэвлок видел. Он слышал. Знал, прочитал в подавленной паузе, в сорвавшемся голосе. А потом — три часа ночи. Хэвлок закрыл глаза, чувствуя, как возвращается то напряжение. Темнота. Сэм на коленях. Тишина, которая стала вдруг оглушительной. И которую пытались заставить замолчать. Не вырываться из груди. Без слов, без объяснений. Но ртом. Двигаясь глубоко, медленно, плотно, отдаваясь целиком. Хэвлок чувствовал, как дрожал Сэм, как сжимал пальцы на его бёдрах. И не останавливался, не говорил, проглатывая, не отстранился, а снова уткнулся в его колени и замер. Хэвлок ждал. Думал, что Сэм захочет продолжения. Или продолжит сам. Ведь так у них было всегда. Но Сэм не сделал ни того, ни другого. Ничего не просил взамен. Хэвлок не понимал. Почему Сэм не захотел получить? Почему только отдал? Он перебирал варианты, отбрасывал, возвращался. Может, он слишком устал? Может, ему было больно? Может, он не хотел, чтобы Хэвлок к нему прикасался? Но последнее было неправдой — Сэм всегда хотел, чтобы Хэвлок к нему прикасался. Он вспомнил слова, которые Сэм не договорил. Потому что не мог. Потому что слова застревали в горле. И тогда Хэвлок понял. Сэм сделал это не для того, чтобы получить, для того, чтобы не говорить. Чтобы слова, которые рвались наружу, остались в нём, растворились в движении губ, в тепле, которое он давал, но не брал для себя. Он отдал — потому что не мог принять. Он боялся, что если позволит Хэвлоку прикоснуться к себе, то потеряет контроль. Скажет то, что нельзя вернуть. Хэвлок не знал, прав ли он. Но это было единственным объяснением, которое имело смысл. Сэм не брал, потому что не верил, что достоин брать. Потому что считал — он должен только отдавать. Работать, спасать, покупать клубки, отдавать через рот — но не принимать. Потому что принимать — это быть уязвимым. Он посмотрел на спящего Сэма. Хэвлок не знал, как это изменить. Может, если только быть рядом. Не уходить. Давать время. Он почувствовал боль, которая холодила его пальцы. И ему захотелось прикоснуться к Сэму, всегда тёплому. Он протянул руку, коснулся его волос, провёл по затылку, по шее. Сэм не проснулся, лишь вздохнул чуть судорожно. Его губы раскрылись. Хэвлок боролся с желанием поцеловать. Но уже в следующий миг убрал руку. Не сейчас. Утром. Утром он скажет что-то ещё. Или снова не сможет найти правильных слов. Но он будет рядом. За окном чуть посветлело. Снег тихо ложился на город. Он поднялся, подумал о том, что Сэм, наверное, опять уйдёт в участок, не позавтракав. И, скорее всего, не попращается с ним в Продолговатом кабинете. Ничего не скажет. Будет делать вид, что всё в порядке. Но Хэвлок будет ждать. Как всегда. Ваймс проснулся. Было ощущение, что вчерашний день так и не закончился. Будто он просто закрыл глаза на минуту, и ночь сменилась тяжёлым свинцовым утром. Он поднялся, взглянул на часы. Семь тридцать. На столе, который так и остался стоять у камина, стоял поднос с завтраком. Судя по всему, его принесли недавно. Кофе был ещё горячим. Ваймс взял кружку, прошёл с нею к окну, за которым лежал белоснежный Анк-Морпорк, и прикурил, смешивая дым дешёвого табака с чёрным горьким кофе. Он чувствовал себя разбитым. Ваймс мог дышать, двигаться, курить, но не мог думать о Хэвлоке. Хотя Хэвлок теперь всегда был в его мыслях — слишком глубоко, там, куда Сэм никого не пускал. Ни смерть матери, ни смерти других невинных людей, ни даже собственную гордость. Ваймс оделся. Деревянные пальцы не слушались. Голова болела. В ванной он умылся, неохотно почистил зубы и застыл, глядя на красную зубную щётку. Он не знал почему, но теперь она бесила его. Она — красная среди чёрного и сдержанного серебристого — напомнила ему, что эта спальня, эта ванная — не его дом, а Ваймс здесь чужой. Ваймс сломал её пополам и выбросил в пустое мусорное ведро. У него не осталось ни пенни, чтобы купить другую. Но, кажется, в ванной комнате Псевдополис-Ярда где-то валялась ещё одна, очень старая. И он не будет класть её сюда. Он устал пытаться быть уместным. Ваймс вышел из дворца, не попрощавшись с Хэвлоком. Ему не хотелось попасть во вчерашнюю ситуацию, когда он вошёл, а там сидел Хаким. Ваймс сжал кулаки. Он остановился, не дойдя до ворот, и закрыл глаза. Ему хотелось развернуться. Зайти в Продолговатый кабинет. И не важно, кто там, он бы подождал. Ради одной минуты наедине с ним. Как ждал всегда. Считал минуты, часы, ночи и дни. Ждал момента, когда почувствует на себе касания Хэвлока. Его пальцы, губы, тяжесть тела, теплоту гладкой кожи. Он умирал от желания в течение всех этих минут, часов и дней. И прикосновения были доказательством того, что он нужен Хэвлоку. И Сэм готов был служить — на коленях, отдавать, не ждать ничего взамен. Молиться беззвучно или рваным шёпотом. Лишь бы быть рядом. Он чувствовал, что познав однажды эту глубину, невозможно остаться прежним. Невозможно любить по-другому. Он чувствовал, что пути назад уже не будет. Можно только дожидаться, когда тот, кого ты любишь, сможет нырнуть и остаться вместе с тобой. Потому что только там вы видите друг друга по-настоящему. Там не нужны слова. Только бесконечная, тёмная, настоящая уязвимость. После которой весь остальной мир кажется лишь декорацией, игрой. Там не нужны доказательства и сравнения. Там только они вдвоём. И друг для друга. А сейчас — выжить. Сейчас — работа. Проклятые бриллианты и потрошитель стульев. И чёртовы бумажные горы на его столе. Он зашагал дальше, не зная, что Хэвлок смотрит ему вслед, стоя у окна в своём кабинете. А за его спиной, в кресле у стола действительно снова сидел Хаким, пришедший по важным вопросам, но то и дело возвращающийся в собственные воспоминания о ночи, которую он провёл с потрясающей маленькой женщиной. Да, были бриллианты эмира, на поиски которых он приехал с тайной миссией в Анк-Морпорк, которые требовали осторожности и всех его политических и дипломатических навыков, но сегодня, в это утро, аль-Аммар мог думать только о Шельме Задранец. Ветинари проводил взглядом Ваймса до Медного моста и отвернулся от окна. Аль-Аммар, задумавшись о своём, вновь выпрямился, посмотрев на патриция. Однако призрак мечтательной улыбки по-прежнему витал на его губах. Хэвлок сел, отрешённо выровнял бумаги на столе. — Итак, господин аль-Аммар, вы смогли что-нибудь выяснить? — спросил он вежливым, сухим тоном. — Только то, что бриллианты прибыли на судне «Караван пустыни», Ваша Светлость, — ответил Хаким. — Но не на том, на котором прибыл Захир, а неделей раньше. Ветинари приподнял бровь. — Вы полагаете, что спустя столько времени, бриллианты всё ещё в Анк-Морпорке? Хаким вздохнул. — Я очень на это надеюсь, Ваша Светлость, — сказал он и покачал головой. — Мелкие камни эмира не интересуют, но два крупных… — он осёкся. — С интригующими названиями, — подсказал патриций. — Да, Ваша Светлость, благодарю, — подхватил Хаким (сейчас названия «Розовая киска» и «Пустынный фаллос» могли заставить его покраснеть, учитывая прошедшую ночь). — Эмиру они очень дороги, так как изготавливались для него и его любимой жены. Не говоря уж о цене. — А «Слеза Морпорка»? — Ветинари сложил пальцы домиком. Он уже знал ответ, но ему стало интересно, сможет ли военачальник и посол отделить правду от дипломатии. Хаким на миг прищурил свои красивые миндалевидные глаза. Он знал, что нужно сказать. Но Хаким также видел, хоть и не так много, как он надеялся, каких людей ценит патриций Анк-Морпорка. Честных, прямых, несговорчивых. Таких, как Ваймс. — Это, Ваша Светлость, маленькая прихоть эмира, — Хаким всё же постарался смягчить голую правду. — Ему нравится думать, что в его руках — слёзы Анк-Морпорка. Эмир не любит этот город. Ветинари удовлетворённо кивнул. — А вы? — вдруг спросил он. — Вам, господин аль-Аммар, понравился наш город? Хаким молчал, раздумывая, как ответить правильно. — Я нашёл баланс, Ваша Светлость, — туманно отозвался он. — Думаю, как и все местные жители. — Хороший ответ, — Ветинари отодвинул стопку донесений от клерков. — Но не имеет ничего общего с действительностью. Держите меня в курсе. Хаким встал, поклонился. — Жаль, что мы не можем попросить помощи командора Ваймса в этом деле, — напоследок сказал он. — Я был поражён тем, как быстро он отыскал Захира. — Да, мне тоже жаль, — ответил патриций, уже читая очередной документ и не глядя на аль-Аммара. — Я уверен, он справился бы довольно быстро. Когда Хаким вышел, Ветинари вдруг вспомнил новое забавное дело о зелёных стульях. Эта мысль пронзила его, как иногда пронзают молнии Башню Искусств. Он откинулся на спинку стула, подумав о том, что упустил нечто важное из жизни Сэма. В эту минуту появился Стукпостук. — Отправь Уилфри проследить за участком, Стукпостук, — ровным, словно озеро на рассвете, голосом сказал Ветинари. — Особенно, за зелёными стульями. — Да, милорд, — произнёс Стукпостук, его голос был тише, чем обычно, и слегка встревоженным. Ветинари взглянул на него внимательнее, принуждая к объяснению. — Это нашли в ванной комнате, милорд, сразу после ухода командора, — сказал Стукпостук и положил перед патрицием две половинки красной зубной щётки. — Будут ли какие-то указания? Ветинари замер. Он молчал, глядя на обломки. В груди и в пальцах стало холодно. Чтобы прогнать это колкое, ледяное ощущение, он взял две половинки и соединил вместе. Затем убрал их в ящик стола. Выровняв дыхание, вновь надев непроницаемую маску, он равнодушно, своим обычным голосом сказал: — Только слежка, Стукпостук. Я должен знать о стульях всё, что знает Ваймс. Стукпостук растворился в дверях. Ветинари сжал пальцы, прогоняя дрожь. В участке было тихо. Фред Колон посапывал за конторкой, уронив голову на руки. Шнобби Шноббс свернулся калачиком на старом диване. Из общей столовой слышались приглушенные женские голоса. Ваймс, не поднимая шума, прошёл в кухню, чтобы налить себе кофе. А затем ему пришлось невольно подслушать разговор, в котором миссис Полипп рассказывала Шельме и Ангве романтическую историю, которая произошла в её молодости. — Девочка моя, — обратилась старушка к Шельме, — если бы ты сказала мне об этом вчера вечером, ещё до того, как пошла к нему, я бы тебе подсказала парочку интересных трюков… Шельма покраснела, а Ангва вдруг замерла. Послышались шаги командора. Все, кроме миссис Полипп — в руках у неё были спицы и приличной длины связанное полотно, отсалютовали. Она остро посмотрела на Ваймса. — Мистер Ваймс, вам надо лучше отсыпаться. На вас лица нет. Ваймс в качестве ответа сделал большой глоток. Он повернулся к Ангве. — Сержант, где капитан? — Отсыпается после ночного патруля, — она тоже разглядывала командора. — Я могу пойти разбудить его, сэр. — Пока не нужно, — Ваймс уставился на Шельму, на её новые серьги. — Младший капрал, в мой кабинет. Ещё до того, как раздался скромный стук в дверь, Ваймс успел растопить камин, открыть окно и, облокотившись на подоконник, закурить свои вонючие сигареты. Вошла Шельма. — Сэр? — Сколько стульев ты проверила? — Вчера я успела проверить четыре изрезанных, сэр, — ответила она, подавив зевок, — в каждой ножке — примерно по семьдесят камней. Это россыпь, сэр, они практически ничего не весят. В общей сложности не больше двадцати карат. Но это только в одной ножке. — То есть вес каждого стула существенно не увеличился? — уточнил Ваймс. — Можно сказать, что совсем не увеличился, сэр. На все семнадцать стульев пришлось около восьми тройских унций (*около 250г*). — Это которые для драгоценных камней? — Именно, сэр, — Шельма снова почти зевнула. Ваймс посмотрел на неё с подозрением. И тут он уловил едва заметный аромат. Он уже где-то чуял подобный. — Сейчас мы с тобой и Ангва спустимся в хранилище, — сказал он, отмахиваясь от знакомого запаха (мало ли какими духами могут пахнуть женщины). — Мы поможем тебе с остальными стульями. Все камни нужно извлечь и отправить во дворец. А стулья снова привести в порядок. — Сэр, а что именно вы хотите сделать? — Устроить засаду. Шельма кивнула и отправилась за Ангвой. Аромат её духов смутно напоминал что-то, но разбитый разум Ваймса не мог добраться до нужного синапса. Прежде чем спуститься в подвал, он достал пустую жестяную коробку, в которой ещё вчера лежало двадцать восемь долларов. (А теперь он курит дешевые сигареты и совершенно не знает, что ему делать, когда закончатся даже они) Он не может отправить сержанта Колона с зарплатной ведомостью во дворец на неделю раньше. Никто не виноват, что он оказался таким дураком — купил всю пряжу и даже доллара себе не оставил. На лестнице, ведущей в подвал, Ваймс плотно закрыл дверь. Зажёг ещё несколько свечей. Шельма раздала всем инструменты и коротко объяснила, как добраться до резьбы с минимальными усилиями. Ваймс, в свою очередь, коротко изложил сержанту, как обстоит дело. Ангва внимательно слушала и молча кивала. Они работали, практически не разговаривая. Шельма сначала без конца зевала, но потом прохлада и сосредоточенная работа приободрили её, хотя на лице время от времени появлялась лёгкая улыбка. Ангва бросала на неё предупреждающие взгляды. Ваймс не видел. Он выковыривал маленькие гвоздики из ткани, откручивал чёрные ножки и осторожно ссыпал горстки сверкающих камней в старую жестяную коробку. Курил, отходя вглубь подвала, чтобы не травить девушек, возвращался и принимался за следующий стул. Через три часа раздался стук. Ваймс поднялся, приоткрыл дверь и, увидев, что это капитан Моркоу, впустил его и снова закрыл, теперь уже на ключ. Ангва коротко изложила ему о деле. Моркоу принялся за целые стулья, помеченные карандашной меткой «Л, 12», и внимательно слушая командора. — Пока неизвестно, кто отправил камни, — начал Ваймс. — Так же неизвестно, кому они предназначались. Но потрошитель точно знал, что камни в стульях. Вот только искал их не там. Резал обивку сидений. А это значит, что о бриллиантах он узнал случайно. Или подслушал, или вынудил кого-то сказать, но сказали ему не всю правду, — Ваймс горько вздохнул, потёр глаза и продолжил. — Когда я был на Лоббистской, 12 и ждал повозку, на крыше другого дома кто-то был. Возможно, наш потрошитель. Он видел, как мы увозим все стулья в Ярд. — Почему же он тогда не пришёл закончить дело? — спросила Ангва. — Бриллианты для него явно стоят риска, он же столько раз вламывался в дома. — Потому что он не знал, как до них добраться, не обнаружив себя, — устало и спокойно ответил Ваймс. — В участке постоянно кто-то есть. К тому же потрошитель не знал точно, где мы их храним. Шельма кивнула. — Ему бы пришлось обыскивать весь участок, — сказала она, прибивая крошечные гвоздики под сиденьями. — Он мог столкнуться с кем-то из нас. — Верно. Я ждал, что он заявится. Но уже тогда, на Лоббистской, я понял, что потрошитель — не профессионал. Не из Гильдии Воров и уж тем более не из Гильдии Убийц. — Слишком грубая работа, — сказала Ангва. — Да, воры из Гильдии не роняют вазы на пол, когда работают. Не портят имущества, — подтвердил Ваймс, снова потирая покрасневшие глаза. — Сэр, вы в порядке? — спросила сержант. Ваймс кивнул. Моркоу спросил: — Но если он ушёл по крышам и ждал там, то он не мог быть обычным человеком, сэр. — Да брось, Моркоу, Шнобби тоже неплохо передвигается по крышам, — усмехнулась Ангва. — Это не говорит, что он из Гильдии. — Шнобби — стражник… — Не в этом суть, — оборвал их Ваймс. — Не важно, как он оказался на крыше. Важно, что он слышал, куда я приказал Шнобби увезти стулья. У Потрошителя был шанс пробраться к нам и попытаться отыскать камни. — Он всё равно не нашёл бы их, — почти гордо сказала Шельма. Она поднялась и прошла мимо Ваймса, сидящего на соломенном тюфяке на полу, совсем близко. От неё вновь распространился аромат. Ваймс замер. Он вспомнил этот запах. Он уже чуял его. Нечто среднее между шоком и гневом поднялось в груди. Челюсти сжались, рука дрогнула, чуть не просыпав камни мимо жестяной коробки. Ваймс обернулся и пристально посмотрел на неё. Он не понимал, почему от Шельмы пахнет как от Хакима. Это просто совпадение? Она купила такие же или похожие духи, как у него? Или это нечто большее? Почему Хаким не уплыл, хотя мальчик был найден? И тут в его голове открылся шлюз под названием «Ваймс — подозрительный ублюдок» и вопросы хлынули на передний план. У Хакима здесь ещё какое-то дело? И Хэвлок знает об этом. Но не может сказать? Политика? Торговля? Возможно. Без прямого знания всё будет лишь предположением, домыслом. Хэвлок не мог сказать, потому что… Что? Дело было деликатным? Между Анк-Морпорком и Клатчем? Но что? Пропал ещё кто-то? Вряд ли. Хорошо, пускай Ваймсу не сказали. Имели право. В конце концов, есть темы, которых он даже не хотел касаться. А Хэвлок вовсе не обязан посвящать его во все свои дела. Но от этого Ваймсу стало только хуже. Он почувствовал себя вновь простым инструментом, которым сделали одну работу, например, выдернули гвоздь, и отбросили, не привлекая к другой. Он резко встал. — Моркоу, закрой за мной, — сказал он через плечо. — Как закончите, сразу ко мне. С лестницы он ещё раз посмотрел на Шельму. Покачал головой и вышел. Миссис Полипп, завидев его, окликнула и подала большую кружку кофе и кусок пирога. Ваймс поблагодарил её, буркнув что-то нечленораздельное. Миссис Полипп посмотрела ему вслед. Ваймс закурил. Одновременно и с отвращением, и с удовольствием. Приоткрыл окно. Выглянул на улицу. Снег на мостовых почти растаял. На площади толпился разный люд. От попрошаек до чинно разгуливающих перед Оперным театром дам и господ. Его взгляд цепко перескакивал с лиц, поз, одежд, шляп, тростей, экипажей, подмечая и ища, пока не остановился чуть больше секунды на одном конкретном человеке, который вроде бы просто подпирал стены театра, праздно разглядывая толпу, но ни при этом ни на что особо не глядя. Короткое чёрное пальто, чёрные брюки, шляпа. Высокой, слишком худой и, кажется, что молодой. Поза слишком непринуждённая. Такая, которой в Анк-Морпорке можно сразу выдать себя. Ваймс затушил окурок и закрыл окно. Он занялся бумажной работой. Аресты, допросы, бытовые драки, разборки у «Залатанного барабана» — всемирно известного трактира, жалобы на гномов, жалобы на троллей, жалобы на Реджа, жалобы на Шнобби — их Ваймс коллекционировал в отдельной папке. Банда «Острокозырных» устроила потасовку на Скотном рынке, в результате чего пропали две копчёные курицы и три плитки шоколада. Примерный возраст членов банды — от восьми до двенадцати лет. Приглашение от Сибиллы на чай, приглашение на похороны миссис Тибб от миссис Милк — матери Сэлди, на которые он уже опоздал. На обратной стороне было написано местоположение могилы. Ваймс решил, что сходит потом. Через полчаса он снова закурил и снова приоткрыл окно. Высокой человек в коротком пальто теперь сидел на другой стороне улицы на Брод-авеню и читал книгу. Ваймс зло хмыкнул. Дверь распахнулась без стука. Рука Ваймса дёрнулась к поясу с оружием. — Сэр!!! — очень тихо, но возбуждённо воскликнул Моркоу. — Посмотрите! Капитан приблизился к нему почти вплотную и раскрыл обе большие, как лопаты, ладони. На одной лежал огромный жёлтый бриллиант вытянутой формы. На другой — розовый, чуть поменьше размером, в форме сердечка, и ещё меньший прозрачно-синий, каплевидный. Ваймс с минуту смотрел на них. А потом выдохнул: — Прах меня побери! — его голос охрип. — Это же те… Это что… Вошли Ангва и Шельма, закрыв дверь. — Сэр, — шёпотом обратилась Ангва. — Это бриллианты эмира. Помните журнал, который читал Шнобби? Ваймс кивнул. Потёр лоб, а потом и всё лицо. — Где они были? — В ножках стула, который с пометкой «Л, 12», — ответил Моркоу. — Я его как раз разбирал. По одному в каждой ножке. Ваймс заходил по кабинету. — Проклятье! — выругался он сквозь зубы. — Проклятье! — Сэр, — осторожно начала Ангва, — что будем делать? Ваймс указал им на кресла и стулья. Все расселились, не сводя с него глаз. Моркоу зажал бриллианты в кулаках. Ваймс уселся за стол, крутя в пальцах портсигар, постукивая уголками по столу. Взглянул на Моркоу, на то, как он одет. Потом на Ангву. Почесал короткую щетину на подбородке. — Будем устраивать засаду. Все молча глядели на него. — Если вы сейчас посмотрите в окно, то увидите, что наш потрошитель следит за нашим участком. Я заметил его ещё с утра. Моркоу поднялся. — Сядь, капитан, — рявкнул Ваймс, зная, что капитан совершенно не умеет действовать скрытно. Он посмотрел на Ангву. — Выгляни очень осторожно. Высокий, шляпа, чёрное пальто, слишком расслаблен. Ангва поднялась, скользнула сразу в угол. Прячась за стеной у окна, она выглянула совсем чуть-чуть, пробежала глазами улицу. Затем также незаметно вернулась в кресло у камина. — Да, он там, — сказала она шёпотом. — Вы хотите, чтобы мы заманили его сюда? — Нет, — ответил Ваймс. — Мы погрузим все стулья в повозку и развезём их обратно по адресам владельцев. Дадим потрошителю нас разглядеть, и разглядеть стулья, которые он ещё не тронул. — Но целые стулья с двух адресов, сэр, — сказал Моркоу. — С улицы Миртл и Лоббистской. — Верно, — хмыкнул Ваймс. — И мы должны ему позволить испортить ещё парочку, пока он не придёт туда, где его будем ждать мы. — Но это как-то неправильно, сэр, — с сомнением сказал капитан. — Тот мужчина, с улицы Миртл, он совсем не богат, чтобы мы позволили потрошителю испортить его стулья. Ваймс вздохнул. Он знал, что Моркоу так скажет. — Да, а на Лоббистской — женщина с грудным ребёнком, — ответил Ваймс. — Мы не можем подвергать опасности ни её, ни владельца с улицы Миртл. Мы не знаем, до какого отчаяния дойдёт потрошитель в поисках бриллиантов, — он кивнул на сжатые кулаки Моркоу, в которых прятались камни. — Тем более, когда речь идёт об этих. — Тогда как поступим, сэр? — спросила Ангва. — Нас четверо. Засядем по двое на каждом адресе? — Нет. Для начала нужно вывести из домов хозяев. Попросим их на одну ночь куда-нибудь перебраться. — А если они не захотят? — спросил Моркоу. — Захотят! Если объяснить, что потрошитель всё равно вломится в их дома. И на этот раз он не остановится. Все помолчали. — Наверное, сэр, — проговорила Шельма, — это надо сделать заранее. До того, как мы покажем потрошителю, что погружаем стулья на повозку и развозим их по адресам. Ваймс поднял на неё глаза. Молча кивнул, глядя на явно дорогие серебряные серьги с красными камнями. В голове что-то щёлкнуло. Неприятно, тихо, с отзвуком чего-то неотвратимого. Он пялился на красные рубины, чувствовал даже в прокуренном кабинете аромат её духов и пытался убраться с дороги, пока повозка озарения в железной броне неслась на него со всей скоростью. Пальцы закололо, стали вдруг деревянными. В горле застрял ком. Но он собрался и кивнул ей. — Если им некуда будет идти, то пригласите их в участок. Миссис Полипп позаботится о них, — сказал он с каменным лицом. — Ангва и ты, Шельма, пойдёте на Лоббистскую, если понадобится, поможете со сборами и с ребёнком. Моркоу, ты пойдёшь на улицу Миртл. Сколько лет тому мужчине? — Около тридцати, сэр. Он вдовец. — капитан замешкался. — Сэр, а что будем делать с бриллиантами? — А бриллианты, капитан, ты отнесёшь во дворец, прямо к Ветинари, — произнёс Ваймс, и сердце у него сжалось. — Он знает, что с ними делать. Повисла тишина. — Сэр, — Моркоу снова в чём-то сомневался, — почему их не отнесёте их? Ангва закатила глаза, хоть Моркоу этого и не видел. — Много работы, — зло сказал Ваймс и пристукнул портсигаром по столу. — Итак. Сейчас вы вдвоём, — он посмотрел на девушек, — идёте на Лоббистскую. Объясните ситуацию. Женщина, которая там живёт, немного эксцентрична, но если вы заговорите о безопасности её ребёнка, она пойдёт на что угодно, — Ваймс вспомнил, как та взлетела по лестнице на второй этаж, наверное, меньше, чем за секунду. Потом глянул на часы. — Моркоу, ты отнесёшь бриллианты Ветинари. Расскажешь ему всё, но не задерживайся. Потом сразу на улицу Миртл. Сделай всё возможное, чтобы увести хозяина из дома. И все возвращайтесь сюда. До темноты мы должны успеть развезти стулья. Все поднялись, отсалютовали. — Шельма, задержись, — попросил Ваймс. — Присядь. Когда дверь снова закрылась, Шельма уселась обратно в кресло, но не перед столом командора. Вид у неё был встревоженный. Ваймс наконец закурил. — Ты встречалась с Хакимом аль-Аммаром? — прямо спросил он. Шельма замерла. Она смотрела на него сквозь удивление и страх. Затем опустила глаза. — Да, сэр, — её голос едва заметно дрожал. — Ты рассказывала кому-нибудь о камнях? — Нет, сэр! Даже сержанту Ангве, пока вы сами не позвали её. Ваймс кивнул. Он знал, что она честный коп. И его не волновала её личная жизнь. Но у него были вопросы (может быть потому, что его волновала собственная личная жизнь), и он должен был их задать. — Ты можешь не отвечать, младший капрал, потому что имеешь право не отвечать, но, — он сделал паузу, не зная, как поделикатнее подступиться к таким вещам, — вы… ты и он, вы… — У нас было свидание, сэр, — не выдержав напряжения, выпалила Шельма. Она знала, что командор не имеет права вмешиваться в её жизнь, но не знала до конца, имела ли право встречаться с клатчианским послом. Ведь вполне возможно, что это может вылиться в дипломатический скандал. Шельма низко опустила голову. Ваймс вздохнул. — Можешь идти. Она, густо покраснев, почти выбежала из кабинета. Твою ж дивизию! Ваймс хлопнул ладонью по столу. Он ненавидел этого… этого человека! Будто мало было того, что Ваймсу пришлось пережить из-за Хакима. Так нет, он ещё приударил за его подчинённой, дарит дорогие подарки, приглашает на свидание. И не кого-нибудь — в городе сотни тысяч женщин, да и женщин-гномов немало найдётся, а именно её — Шельму, полицейскую — ту единственную, которая на тот момент знала о… О Боги! Только что тяжёлая повозка озарения переехала его ещё раз. Бриллианты! Ваймс не заметил, как оказался на ногах. Хаким ищет бриллианты! Вот почему он не уехал. Вот почему он был у Ветинари. Он отправил сына принца домой, но не мог уплыть с ним, потому что у него была ещё одна миссия. На какой-то момент — затяжной и прекрасный — Ваймс почувствовал такую лёгкость, что, казалось, мог бы взлететь. Какой же он дурак, что ревновал Хэвлока к Хакиму! Боги, он всё испортил. Он сейчас же пойдёт в Хэвлоку и… скажет ему, что… скажет что? Ваймс медленно опустился в кресло. Он знал, что его предположение верно. Но это ничего не изменило. Неважно, что Хаким увивается за Шельмой. Дело было не в ревности, он понял это сегодня утром перед тем, как сломал зубную щётку. Дело было не в том, что Хэвлок не сказал ему про поиск бриллиантов — если это тайная миссия, то Хэвлок не мог ему сказать. Хотя, признаться, быть отодвинутым на второй план в то время, когда он имел реальные возможности помочь — и, собственно, уже помог — с камнями, стало для него пыткой. Дело было в нём — в Ваймсе. Но Сэм не мог облечь все причины и чувства в слова. Для этого ему пришлось бы погрузиться очень глубоко. Снова. Ничего не изменишь. Бриллианты уже на пути во дворец. Моркоу отдаст их патрицию, патриций — аль-Аммару. И для Хакима дело будет решено. У него больше не будет причин оставаться в Анк-Морпорке. Даже Шельма не станет этой причиной. Хаким человек подневольный, военачальник, посол. Конечно, Шельма могла бы уехать с ним. Но почему-то Ваймс был уверен, что до этого дело не дойдёт. Ему было жаль Шельму. Искренне и по-человечески. Ваймс снова закурил. Прошёл в ванную комнату и отыскал в глубинах шкафчика свою старую зубную щётку, которая была ещё страшнее той, до красной. Пряча её в карман, Ваймс поймал себя на том, что он стесняется. Своего нелепого вида, своего неумения держаться и говорить красиво, стеснялся даже своей бедноты. И тот факт, что теперь он придаёт всему этому значение, что он задумывается, стесняется, прячется — приводил его в бешенство. Он не хотел этого видеть, замечать и переживать. Это занимало слишком много времени, слишком много сил. И, прежде всего, отдаляло его от Хэвлока. И эта двойственность, это падение и попытка не упасть, вымотали и опустошили его окончательно. Он отключил голову. Ваймс прошёл на задний двор, покормил Бэллу — их престарелую лошадь, которую очень любил Детрит. Вывел её и запряг в повозку. Через час вернулись Ангва с Шельмой и мисс Уинстон с мальчиком на руках. Их встретила миссис Полипп и сразу же взяла дело в свои руки. Ещё через сорок минут вернулся Моркоу с мистером Стоуном. Мистер Стоун нервно крутил шляпу в руках и был весьма недоволен. Капитан проводил его в общую столовую, где уже сидела мисс Уинстон. Генри Стоун поздоровался, а уже через пять минут говорил с малышом, показывая ему фокус с большим пальцем, который — как по волшебству, не иначе — то исчезал, то появлялся. На заднем дворе в маленькой конюшне начал прорастать просыпанный овёс, пробиваясь сквозь плотно утоптанную безжизненную землю и быстро вытягиваясь в стойкие зелёные стебли. Ветинари сидел за столом. Перед ним в трёх чёрных футлярах лежали три огромных бриллианта невиданной красоты — «Слеза Морпорка», «Розовая киска» и «Пустынный фаллос». Он протянул руку и обвёл пальцем синий бриллиант в форме капли. Совершенный, идеальный, с чёткими ровными гранями. Прозрачный, чистый и… холодный. Ветинари закрыл его самым первым. Перед его глазами стояла совсем другая вещь. Красная и сломанная. Клерк Уилфри явился с донесением за десять минут до прихода капитана Моркоу. Шёпотом изложил ситуацию. Ваймс нашёл бриллианты. Собирается устроить засаду, чтобы поймать потрошителя стульев. Люди командора собираются привезти хозяев уцелевших стульев в участок. С того момента, как Ветинари догадался, что дело о зелёных стульях и поиск бриллиантов эмира связаны, он ни капли не сомневался — Сэм докопается до правды. Единственное, что пугало Хэвлока — это реакция Сэма, то, как он отреагирует, когда узнает. Ветинари наконец заговорил. — Я полагаю, поиски завершены, господин аль-Аммар, — в его голосе прозвучала твёрдость. — Эмир будет счастлив узнать, что его любимые бриллианты отправляются к нему. — Ваша Светлость, — с безукоризненной учтивостью начал аль-Аммар, — позвольте выразить восхищение вами и вашими людьми… — Мною? — Ветинари поднял бровь. Взгляд стал жёстким. — Нет, господин посол, если вы и можете выразить своё восхищение, то только командором Ваймсом и его людьми. Вы ведь уже начали, не так ли? Хаким молчал, не до конца понимая, что имел в виду патриций. Но Ветинари спокойно продолжил, не дожидаясь ответа: — Эмир ждёт свои бриллианты. Не заставляйте ждать его слишком долго, господин аль-Аммар. — Мой корабль отплывает только послезавтра, Ваша Светлость, — Хаким был сбит с толку. — Я слышал, что «Песчаная дева», торговый корабль, отправляется завтра на рассвете. — Да, Ваша Светлость, но… — Вы отплываете завтра, — с нажимом, но гораздо тише произнёс Ветинари, — на рассвете. — Но я должен узнать, кто за этим стоит, — быстро проговорил Хаким, пока его не выперли из кабинета. — Бриллианты были украдены. Патриций посмотрел на него в упор. Долгим, ледяным, безжалостным взглядом. Хакиму стало не по себе. Он склонил голову, хотя и продолжил стоять прямо. — Когда командор Ваймс закончит расследование, подробности и имена будут высланы эмиру незамедлительно, — бесстрастно сказал Ветинари и указал глазами на три бриллианта в футлярах. Хаким аль-Аммар поклонился, забрал камни и направился к выходу. — И ещё, господин аль-Аммар, — напоследок сказал ему патриций, не отрывая глаз от лежащих перед ним бумаг, — будьте джентльменом. После того, как за клатчианским послом закрылась дверь, Ветинари приоткрыл ящик стола и посмотрел на две красные половинки. Он позволил себе тяжело вздохнуть и устало прикрыть глаза на пару секунд. Внезапно очень захотелось увидеть Сэма.