Основание. Часть 4.

Аркканцлер Незримого Университета сидел в своём кабинете и барабанил пальцами по подлокотнику кресла, погрузившись в глубокую задумчивость. Только что молодой волшебник, подающий большие надежды (но не в той области, в которой бы аркканцлеру хотелось), Думминг Тупс сообщил ему о двух странных происшествиях. О первом аркканцлер Наверн Чудакулли знал и сам, когда вместо снега на Башню Искусств падали лепестки. А о втором Тупс рассказал только что: по всей Брод-авеню на дубках в кадках распустились зелёные листья. В середине января. Зимой, чёрт возьми. Кроме того, высокочувствительным прибором, созданным специально для отслеживания случайных магических выбросов, были зарегистрированы ещё две аномалии. Аркканцлер встал, плеснул себе бренди и почесал бороду. Если жалобы не прекратятся, ему снова придётся настраивать омнископ. А Наверн Чудакулли не любил возиться с омнископом, потому что этот вредный магический прибор показывал всё — вообще всё во вселенной, поэтому отделить нужное от ненужного, прошлое от настоящего и настоящее от будущего было тяжёлой и неблагодарной работой. За которую никто не скажет вам «Спасибо» или хотя бы «Боги, это было великолепно!». Чудакулли выпил бренди, налил ещё. Как же его бесили эти аномальные выбросы волшебства! Волшебство — это ремесло волшебников, которые могут хоть как-то контролировать его, держать в узде («Поэтому мы и построили этот университет, не так ли?»). Аркканцлер решил подождать. Чаще всего, это срабатывало. Проблема решалась сама собой. Ну, ещё, в редких случаях, проблема решалась смертью того, кто этим волшебство баловался. И это Чудакулли устраивало более чем. Когда Ваймс, Моркоу и Ангва развезли стулья, на улицах Анк-Морпорка почти стемнело. Жёлтые фонари ярко освещали Лоббистскую улицу. Ваймс спрыгнул с повозки, подхватил два последних и целых стула и громко сказал: — Это последние, ребята! Мисс Уинстон будет рада, что мы их возвращаем. С этими словами он толкнул дверь её дома, внёс стулья в дом на второй этаж, в детскую комнату. Поднял защёлки на створках окна, оставив его немного приоткрытым, и отодвинул стол. Вернулся обратно и сел в повозку. Ангва перекинулась, когда они скрылись за поворотом, соскочила и побежала по переулкам обратно к двенадцатому дому. Там она, вновь перекинувшись, взобралась в детскую комнату, закрыла окно и притаилась среди мягких игрушек, лежащих на полу, уже в облике волчицы. Ваймс и Моркоу оставили повозку в тупиковом переулке, где их ждала Шельма. Она взяла вожжи и отправилась обратно в участок. Командор и капитан, сняв шлемы и запахнув плащи, чтобы скрыть доспехи, неспеша прогулочным шагом отправились по Лоббистской улице, не привлекая к себе внимания. Моркоу достал чёрную вязаную шапку, удачно прикрывающую его ярко-рыжую шевелюру. — Миссис Полипп связала, — сказал капитан чуть ли не с нежностью. — Сэр, вы должны гордиться собой. — О чём ты, Моркоу? — не понял Ваймс. Он ссутулился и поднял ворот плаща — ветер со стороны Пупа дул просто-таки ледяной. — Я говорю о миссис Полипп, сэр, — ответил капитан. — О том, что вы наняли её на работу. Она отлично со всем справляется. — Вот и славно, — пробурчал Ваймс. — Теперь хоть бумаг будет поменьше. Моркоу покосился на командора. Он знал, что порой за его циничными словами кроется забота, которую тот признавать не желал. Капитан не стал развивать эту тему — он понимал, что так уж устроен командор Ваймс. Они зашли в «Посудную лавку» на Лоббистской, 10. Внутри было тепло, а до красна начищенная медь приятно сверкала, отражая огни керосиновых ламп. Ваймс присел у окна, стараясь не высовываться. Моркоу уже разговаривал с хозяином, с которым, оказывается, давно был знаком. Сейчас они обсуждали слухи о скандале в разорившемся семействе Лакруа. Ваймс не позволял себе погружаться в собственные мысли. Вместо этого рассматривал каждого прохожего, повозку или экипаж. Вот группа волшебников, оглядываясь по сторонам, пробралась в трактир на площади Сестричек Долли. Вот парочка гномов с толстыми фолиантами проследовали в сторону Незримого университета. А за ними пожилой мужчина, согнувшись от ветра, с удовольствием поедал рожок мороженого. Ваймс вспомнил, как впервые попробовал мороженое. И было это не детстве: ему тринадцать, он состоял в банде и впервые в своей жизни что-то украл. Вафля украденного лакомства оказалась размокшей, а само мороженое — просто молоко с сахаром. Но тогда это казалось самым вкусным, что он когда-либо ел. А вскоре об этом узнала его мать. Она не отшлёпала Сэма, нет. Усадила за стол. Долго смотрела на него, а потом заплакала. Тихо, но так горько, что у юного Сэма разбилось сердце. Он помнил, что тоже тогда заплакал. От стыда, от страха, от невозможности исправить ситуацию, от того, что причинил боль единственному человеку, который любил Сэма. В груди Ваймса всё сжалось. Боль сковала его. Оказалось, что глубина и дно, которых он достиг, — бездонны. И падение на самом деле только началось. Он резко встал, вышел на улицу, где ветер перехватил дыхание, и закурил, бросив взгляд в сторону дворца. Работа. Вот что нужно делать. Работать. Он автоматически взглянул на часы. Почти восемь вечера. Если потрошитель уже здесь, то он мог заметить, что в доме не зажигают свет, а значит хозяев нет дома. Потрошитель не будет ждать, он будет действовать. Ваймс бросил окурок. Ветер разнёс искры по мостовой. Он вернулся в «Посудную лавку», подав знак капитану. Выйдя через чёрный ход магазина в темноту переулка, они пробрались к дому мисс Уинстон и затаились. В мусорных баках копошились крысы. В окнах другого дома потушили свечу. Всё погрузилось во мрак. Ваймс практически бесшумно влез в окно второго этажа, в комнату, куда он принёс стулья. Увидел Ангву, которая сливалась с искусственным мехом мягких игрушек, и шагнул в угол за шкаф. По уговору, Моркоу должен ждать у чёрного входа дома мисс Уинстон. Расчёт Ваймса оказался верным. Потрошитель увидел, что дом пуст, и не стал дожидаться, пока хозяева вернутся. Ваймс заметил, как Ангва вскинула голову, услышав шорохи на крыше дома. Она тихо рыкнула и застыла неподвижно. Через несколько минут чьи-то длинные ноги едва задели стёкла, приземлились на карниз. Худая фигура, чернеющая на фоне тёмно-синего неба, извернулась, присела и принялась просовывать тонкий предмет, вроде спицы, в щели между створками. Защёлка наконец приподнялась. Потрошитель на этот раз открывал окно очень осторожно, чтобы ничего не уронить и не разбить. Он заприметил стулья, стоящие возле двери, и бесшумно направился к ним. Блеснуло лезвие кривого ножа. Ваймс позволил ему разрезать обшивку первого стула. Всё верно, потрошитель не знал, что камней в сиденье нет. Фигура выпрямилась и уже занесла руку, чтобы вскрыть второй стул, как вдруг услышал тихое и грозное рычание. Потрошитель резко обернулся на звук. Ваймс выступил из-за шкафа и обхватил его сзади, приставив дубинку к горлу. — Тише, парень, — сквозь зубы процедил он, пытаясь удержать вырывающегося потрошителя. — Не дёргайся. Иначе будешь лечить укусы. Но потрошитель ему не поверил, он вывернулся одной рукой, сжимающей нож, и занес её, даже не успев уловить молниеносный прыжок сержанта Ангвы. Её зубы сомкнулись на его запястье. Потрошитель выронил нож и закричал от боли. Ангва отпустила руку. Ваймс кивнул ей и защёлкнул наручники у парня за спиной. — Вы арестованы за проникновение со взломом, порчу имущества и по подозрению в контрабанде драгоценных камней, — Ваймс взял парня за плечо, тяжело вздохнул и продолжил. — У вас есть право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Он открыл дверь, за которой с фонарём в руке стоял капитан Моркоу. — В камеру его, капитан. — Что с кофе, миссис Полипп? — недовольно проворчал Ваймс, заглядывая в кружку. — А что с ним не так, командор? — миссис Полипп уперла руки в бока и посмотрела на него в упор. Ваймс сделал ещё глоток и скривился. — Вы что, вычистили кофейник? — спросил он, подозревая худшее. — Конечно, вычистила! — тут уже ворчать принялась миссис Полипп. — Вы вообще видели, что за бурда там плавала? А стенки? Да в печах и шахтах и то чище. Это нельзя пить. Это отрава. — Это был тот самый кофе, который я люблю, — сказал Ваймс и сунул кружку ей в руки. — А это… Этот не такой. — То есть невразумительные помои вы любите, а нормальный кофе нет? — она отпила из его кружки. — Это — не кофе, миссис Полипп, — раздражённо ответил Ваймс. — Это — вода с перемолотым кофе. — Это нормальный кофе! — упорствовала миссис Полипп. — Его пьют все нормальные люди. — Значит, люди ошибаются, — Ваймс зашагал к своему кабинету мимо притихших стражников. — Это всё равно что вылить виски в море и утверждать, что теперь море — это виски. — Не надо преувеличивать, мистер Ваймс! — захихикала миссис Полипп. — Вычистив кофейник, вы вычистили саму суть кофе, миссис Полипп, — Ваймс распахнул дверь. — И лишили меня его! Он хлопнул дверью. Миссис Полипп пожала плечами, сделав ещё глоток и, захихикав, зашаркала на кухню. Ваймс пнул кресло. Раскрыл портсигар — осталось пять штук. Закурил, с силой сжимая сигарету в пальцах. Открыл окно. Городские часы пробили девять. В это время он обычно уже возвращался во дворец. Но сейчас ему предстоит допрос. Возможно, это к лучшему. Ваймс и капитан спустились в подвал, где в одной из камер сидел молодой человек по имени Джеймс Лакруа, внук и наследник недавно умершего старого графа — Артура Лакруа. Командор зажёг ещё две свечи, сел за стол. Капитан вывел задержанного и усадил напротив Ваймса. Сам, достав несколько листов и остро заточенный карандаш, расположился рядом с командором. Ваймс молчал. Он хотел кофе, но кофе был не тем. Он хотел курить, но сигарет почти не осталось. Он устал, был зол, а красные круги то и дело вспыхивали у него в глазах. А ещё он хотел вернуться к Хэвлоку. Хотя бы на несколько часов. — Мистер Лакруа, — тихо заговорил он. — У вас только одна попытка сказать нам правду. Если вы умны, то расскажете всё без утайки. И тогда вы сядете только за проникновение со взломом и порчу имущества в самую приятную часть Танти, где вас не достанет и простит Гильдия Воров. И срок этот будет очень коротким. Ваймс крутил портсигар в пальцах, гравировка «С.В» поворачивалась, играя тонкими тенями. Лакруа молчал, глядя на командора из-под светлых прямых бровей. — Если вы откажетесь говорить, — всё так же тихо продолжил Ваймс, — или выяснится, что вы рассказали нам не всё, мы предъявим вам обвинение за нападение на полицейского с холодным оружием и сопротивление аресту. И тогда ваше местоположение в Танти изменится. Лакруа продолжал молчать. Ваймс вздохнул. Достал сигарету, прикурил от свечи. По подвалу распространился удушливый дым. — Вам лучше начать прямо сейчас, мистер Лакруа, — посоветовал Ваймс, откинувшись на спинку старого стула и выдул дым в потолок. Прошла минута. — Я не крал бриллианты, — наконец сказал Джеймс Лакруа, его голос оказался на удивление мягким, чистым и грустным. — Я лишь хотел их найти, чтобы спасти положение моей семьи. Я бы потом прислал деньги за испорченные стулья. Анонимно. Юноша опустил голову. — Понимаю, — отозвался Ваймс. — У вас была благородная цель, так вы считаете? Лакруа кивнул. — Мой дедушка, Артур Лакруа, растратил все деньги на скачки и карты, — Джеймс положил скованные руки на стол и посмотрел на стражников. — Ему иногда везло, но не в последние месяцы. Семья не знала об этом, пока он не умер три недели назад. Адвокаты сообщили им, когда читали завещание. Сказали, что больше ничего нет. Дом и земли заберут за долги, а нас пустят по миру. Ваймс кивнул. — Но вы уже знали об этом, так, мистер Лакруа? Джеймс вскинул светло-карие удивлённые глаза. — Да, — сдавленно проговорил он, проглотив комок в горле. — Я любил дедушку. Я был единственным, кто сидел рядом с ним, пока он болел. Я читал ему книги. И когда он… Когда он умирал… — голос Лакруа сорвался. — То рассказал вам о стульях, — закончил за него Ваймс. Джеймс кивнул. С кончика его носа упала слеза. Он шмыгнул. — В последний день перед смертью дедушка был как будто в бреду. Он говорил то о скачках, то о днях своей молодости, когда он встретил бабушку. А потом он стал тянуть меня за рукав. «Стулья, стулья!» — говорил он. Но я ничего не понял. Через час он снова очнулся. Сказал, что я должен пойти в Порт-Анк и забрать стулья. Когда я спросил: зачем? Дедушка ответил, что в них бриллианты. Много камней. Я снова ничего не понял. Я думал, он бредит. Но потом он стал рассказывать про какое-то крупное дельце. Что нужно было забрать груз и найти камни. — Почему вы не забрали груз? — Дедушка назвал только порт, но больше ничего. Ни судно, ни день его прибытия. Я вообще сначала не поверил, думал, он бредит. Но потом, уже после похорон, я решил проверить, потому что это никак не выходило у меня из головы. Я пошёл в Порт-Анк, стал расспрашивать. И только на второй день выяснил, что грузы, которые не забирают, капитан может продать или отправить в аукционный дом. — И ты нашёл мистера Гэвена, — сказал Ваймс. Джеймс Лакруа кивнул. — Мне пришлось заплатить ему пятьсот долларов, хотя я его уверял, что груз принадлежит мне. А он говорил, что он купил эти стулья, что теперь они — его. На следующий день я вернулся с деньгами. Тогда он согласился дать мне список всех покупателей, которым он продал стулья. Вместе с адресами. Лакруа замолчал, опустив голову. — Ваш дедушка назвал своих сообщников? — спросил Ваймс. Лакруа покачал головой. — Я не думаю, что у дедушки они были. — Почему? — Дедушка был очень эксцентричным человеком. Он всегда со всеми спорил и ссорился. Он ни с кем не уживался. Никто его не любил по-настоящему. Его дети, то есть мой отец и две мои тёти, испытывали только страдания от общения с ним. Они совсем не понимали его! — вдруг воскликнул Джеймс. — Дедушка был весёлым, он любил жить, понимаете? Он всегда втайне проворачивал какие-то дела, от которых потом либо страдала вся семья, либо обогащалась. И любили они его только тогда, когда у него были деньги. Ваймс прикурил следующую сигарету. — Поймите, Джеймс, ваш дедушка не мог провернуть такое дело без сообщников. — Я точно знаю, что дедушка не выезжал из Анк-Морпорка последние три года. Ни разу. Никуда. Если у него и были сообщники, то он встречался с ними здесь. Ваймс кивнул. — Значит, ваш дедушка успел сообщить вам перед самой смертью, что камни спрятаны в стульях, но не сказал, где именно? — Я думаю, он ошибся. Или его обманули. Или я отыскал не тот груз. — Ничего из этого, — устало произнёс Ваймс. — Но вам очень повезло, что вы всё-таки не догадались, где именно в стульях были спрятаны бриллианты. Потому что если бы вы их нашли и забрали себе, вас бы повесили. Юноша побледнел. — Но я же их не крал! — Вы — нет. Ваш дедушка — косвенно да. Если ваш дедушка связан с контрабандистами или напрямую с кражей бриллиантов у эмира Клатча, то вы считались бы сообщником. Бриллианты эмира в руках анкморпоркца — это международный скандал. Джеймс уронил голову на руки. — Послушайте, мистер Лакруа, — мягко и вкрадчиво заговорил Ваймс. — Вы должны нам предоставить хоть какую-то информацию — записи, дневники, дорожные чеки, что угодно — по которым мы смогли бы выйти на настоящих преступников. Понимаете? Джеймс кивнул. Вытер слёзы тыльной стороной рук. — В нашем поместье, в его кабинете, есть сейф, — чуть осипшим голосом ответил он. — Я скажу вам код. Но я не знаю, найдёте ли вы там что-нибудь. Ещё есть тайник за картиной с оленями. Но о нём все знают. А вот о двойном дне в комоде у кровати знаю только я. Ваймс кивнул и начал подниматься. Джеймс вскинул голову. — Я думал, дедушка купил их! Я думал, бриллианты принадлежат ему, а теперь и моей семье. — Может, он и правда купил их. Или выиграл, — глухо ответил Ваймс. — Но он всё равно не имел право на них. Украденные, контрабандные камни не принадлежат никому, кроме их владельца. — Он повернулся к Моркоу. — Капитан, запиши все подробности и оставь до утра у нас. Моркоу отсалютовал. Ваймс вышел из участка. Часы показывали полночь. Он брёл по Брод-авеню к Медному мосту. Ледяной ветер трепал полы его плаща, резал по лицу, но Ваймс не замечал этого. Внутри стояла гулкая, тёмная пустота. Она ширилась. А он становился всё меньше и меньше. Когда Хэвлок вернулся из ванной комнаты, то обнаружил Сэма, сидящего на кровати, полностью одетого. Хэвлок облегчённо вздохнул. Ваймс, низко опустив голову и глядя на свои сжатые кулаки, не взглянул на него. Хэвлок напрягся, но всё равно шагнул к нему. — Сэм? Ваймс молчал. Хэвлок, потянув его за плечи, заставил подняться. Он снял плащ, аккуратно повесив на спинку кресла. Расстегнул ремни нагрудника и пояс, вытянул его руки и голову из кольчуги. Ваймс не сопротивлялся и не поднимал глаз. Хэвлок достал конверты с записками и золотое кольцо из нагрудного кармана, положил их на столик. Снял наручные часы, погладил запястье. Поднял его голову, заглядывая в лицо. Сэм отвёл глаза. Тогда Хэвлок прижался к его губам своими. Сердце замерло. Потому что Сэм не отвечал. — Сэм. Он звал, проваливаясь в тот недавний кошмар, где Сэм, лёжа на полу и истекая кровью, смотрел на него остановившимися глазами. Пустыми. Страх обвил холодными щупальцами всё тело Хэвлока. Он застыл, продолжая обхватывать его голову своими ладонями. Однажды он уже пережил это. И надеялся, что больше никогда не столкнётся с подобным вновь. Сэм продолжал стоять, не двигаясь. И был где-то далеко. Руки Хэвлока дрогнули. Сжав губы в белую полоску, он опустил руки, расшнуровал пояс на штанах, снял с него рубашку. Поцеловал в шею. В плечо с рубцом. Провёл дрожащими пальцами по шраму на боку. Прислонился своим лбом к его. И поцеловал Сэма в висок. — Пойдём, — он усадил того на кровать. Сэм послушался. Он не сопротивлялся, когда Хэвлок уложил его в постель. В голове стоял тонкий, непрерывный звон. Как тогда, после взрыва. Рану на плече дёрнуло. Будто он рубил стол всего минуту назад. Сэм даже не понял, что его глаза закрыты. Что время течёт вне него. Будто со стороны, он увидел себя, бегущего по улицам города ко дворцу. Слышал мысли того Ваймса в собственной голове. Слышал слова стоящего себя на коленях перед огромной коробкой, которую не мог поднять, потому что силы покинули его в самый последний момент. И вдруг — не чёрная пустыня, не мириады звёзд над головой, не Смерть, который щёлкал костлявыми пальцами. А двое в тёмном коридоре. Но ведь всё было не так! Была чёртова пустыня. Он шёл по ней. Ваймс не видел и не слышал, что было вместо этого. Потому что умер. А рядом на коленях сидел он, Хэвлок, и сквозь его белые пальцы, зажимающих рану, сочилась кровь. И Хэвлок что-то шептал. Или ему кажется? Сейчас вообще всё — кажется. Он открыл глаза. Тьма стала красной. Ваймс спускался вниз по узкой спиральной лестнице, жавшейся к каменным стенам. Мимо Грейвуда и Харрисона, мимо Ллойда и Солт, мимо Мэгги Вайтхэндс и пяти других девушек. Чем ниже он спускался, тем больше встречал тех, кого уже никогда не встретил бы в жизни. Сэм остановился рядом с матерью и протянул ей кольцо. Она взяла его и надела на палец. Ваймс отправился дальше. Прошёл мимо баррикад и Джона Киля, а потом — мимо самого себя, крадущего мороженое. Остаток пути он преодолел в одиночестве. Пока не добрался до последней темницы. Ярко-зелёные глаза смотрели на него из глухой непроглядной глубины. «Всё-таки пришёл, командор» — голос из темноты был очень похож на его собственный. — Кто ты? — спросил Ваймс. «Разве ты не знаешь?» — Ответь! «Я — то, на что ты не хочешь смотреть» — Тогда покажись. «Что ж, командор, ты сам попросил» — Ваймс вышел из тьмы. Его глаза полыхали зелёным светом. Он криво улыбался. «Смотри, командор, не отворачивайся!» — приказал Ваймс самому себе. Ваймс смотрел на самого себя в ужасе, отпрянув назад, но уже не сумев отвести взгляд. — Ты не можешь быть мной! — крикнул он. Его слова многократно отразились эхом от каменных стен и улетели вверх. «Но ты сам создал меня» — Ваймс подходил ближе. — «Посмотри на наше тело» В ту же секунду каждый шрам, каждая отметина вспыхнули зелёным светом, словно горели изнутри. Словно за изрезанную бумагу поставили яркий фонарь. «И это только снаружи, командор». — Но это всё неважно, — ответил Ваймс, казалось, что губы его пересохли, а язык онемел. — Это всё давно зажило! «Ты смотришь, командор, и всё равно отворачиваешься! Даже здесь!» — Ваймс подошёл совсем близко, обхватил грубыми руками с узловатыми пальцами голову Ваймса. — «Ты думал, что всё проходит бесследно? Что это не имеет значения? Тогда отчего же ты так мучаешься? Если всё это не важно, почему ты не видишь главного? Если всё это давно зажило, тогда почему же тебе так больно? Смотри, командор, смотри, Сэм! Зачем думать о своём ничтожестве, если не дать любви опровергнуть его?» — Любви? «Ты снова не смотришь! Или смотришь, но не веришь! Ты думал, что твоя любовь исцелит тебя? Сделает тебя счастливым?» — Да. «Нет. Твоя любовь исцеляет его. И делает счастливым его. А не тебя!» Ваймс молчал. Он хотел закрыть глаза. Хотел отвернуться. Но не мог. Руки Ваймса зажали голову, словно в тисках, а взгляд светящихся зелёных глаз приковывал и обездвиживал. — Но почему? Я не понимаю! — выкрикнул он в отчаянии. «Потому что ты отворачиваешься, Сэм. Я же сказал. Не твоя любовь исцеляет тебя. А его» И Ваймс с силой толкнул его. Ваймс потерял равновесие и начал падать, уноситься вверх по спирали навстречу ярко-голубому холодному свету. Он хотел закричать, но сопротивление воздуха сдавливало грудь и горло. Ушли и зелёный, и красный, а потом и чернота. Потому что Сэм открыл глаза. Он смотрел на тёмный полог кровати. Огонь в камине отбрасывал жёлтый свет и заставлял тени плясать и извиваться. Это было очень знакомым. Замкнутым. Тёплым. Ваймс повернул голову и увидел Хэвлока, сидящего в кресле. Он поднялся, обнаружив, что почти раздет, хотя не помнил, как раздевался. Пересёк комнату и опустился перед ним, обнимая за колени и пряча в них лицо. — Хэвлок… — только и смог он выдавить из себя. Глухо, хрипло, надрывно. А затем почувствовал, как ладонь опустилась на его затылок, как прошлись пальцы по волосам и шее, как подцепили подбородок, заставляя поднять голову. Сэм посмотрел на него. И замер. Вокруг холодных ярко-голубых глаз виднелась краснота. — Ты вернулся, — почти беззвучным шёпотом проговорил Хэвлок. Он слышал, как Сэм что-то бормотал во сне. — Да… В Незримом Университете было тихо. Слишком тихо для обычной ночи, когда волшебники что-нибудь взрывают или спорят о природе магии за чашкой горячего какао. Но сегодня никто не спорил и ничего не взрывал. Они молча стояли вокруг таумометра — высокочувствительного прибора размером с небольшой куб, регистрирующего аномальные выбросы магии. Таумометр светился зелёным. Ярко, пульсирующе, почти болезненно. Вокруг него вились тонкие разряды — не молнии, но что-то живое, трепещущее, не желающее подчиняться законам волшебства. — Что это? — шёпотом спросил Думминг Тупс, не сводя взгляда с прибора. Аркканцлер Чудакулли не ответил. Он смотрел на зелёные всполохи и чувствовал, как у него чешется борода — верный признак того, что магия выходит из-под контроля. — Это не волшебство, — наконец сказал он. — Не в том смысле, к которому мы привыкли. — А в каком? — не понял Тупс. Чудакулли вздохнул, потёр переносицу и подошёл ближе. Таумометр дёрнулся, зелёный свет стал ярче, а потом вдруг затих и успокоился. Разряды исчезли. Прибор замер, показывая обычную, скучную картину магического фона. — Всё, — сказал кто-то из младших волшебников с облегчением. — Закончилось. Чудакулли покачал головой. — Нет. Не закончилось. Просто… успокоилось. — Но кто это, аркканцлер? — спросил Тупс. — Я думаю, что это — человек, — Чудакулли очень хотелось набить трубку и выпить ещё бренди. — Тогда почему всё прекратилось? — не унимался Тупс. — Послушай, Тупс! — аркканцлер был раздражён. — Откуда я знаю?! Может, он спит. Или вернулся из другого измерения. Или умер! — Как — умер? — озадаченно вскинул глаза Тупс. — А хотя… — Вот именно, — он махнул рукой, отпуская волшебников. — Расходитесь. Позже разберёмся. Все потянулись к выходу, перешёптываясь. Тупс задержался. Он был не из тех, кто отмахивается от сложных задач. — Аркканцлер, а что это было на самом деле? Чудакулли посмотрел на тёмное окно, за которым спал город. Там, где-то в районе дворца, горел одинокий жёлтый огонёк. Он молчал очень долго. Но Тупс ждал — терпеливо, и порой очень этим бесил. — Магия, — наконец произнёс аркканцлер. — Не та, которую творим и контролируем мы. А та, которая не знает, куда себя деть. Она переполняет настолько, что мир вокруг начинает сходить с ума. Тупс моргнул. — И что с этим делать? Чудакулли усмехнулся. Горько, устало, по-стариковски. — Ничего. — А потом вдруг очнулся и принялся ворчать. — Что за вопросы, опять, Тупс? Идите, займитесь делом! Он погасил свечи и вышел, оставив таумометр в темноте. Зелёные разряды больше не возвращались.