Не подлежит разглашению

Леви нашёл Эрена на крыше. Это было странное место для разговора — бетонная площадка с кондиционерами и вентиляционными трубами, куда никто никогда не ходил, кроме технического персонала. Но Леви знал, что Эрен иногда поднимается сюда. Жан как-то рассказал ему — без задней мысли, просто к слову, за общим ужином: «Эрен, когда ему хреново, на крышу идёт. Говорит, там ветер и никто не трогает. Я один раз за ним поднялся, так он меня чуть не спустил с лестницы». Леви тогда кивнул и ничего не сказал, но запомнил. Было около семи вечера. Солнце уже село, и небо над Сеулом стало густо-синим, почти чёрным на востоке. Ветер с Хангана был холодный и влажный, пах рекой и бензином — странное сочетание, которое бывает только в этом городе. Эрен стоял у ограждения, в толстовке с капюшоном, накинутым на голову, и смотрел на город. Леви подошёл и встал рядом. Бетон под ногами был в трещинах, и в них блестела вода — то ли после дождя, то ли конденсат от труб. — Жан сказал, ты здесь. — Жан много чего говорит. Леви не ответил. Он облокотился на перила и стал смотреть туда же, куда и Эрен, — на бесконечное море огней, растянувшееся до горизонта. Где-то там, в этом море, был их лейбл, их студия, их квартира. Восемь лет работы, четыре альбома, бессчётное количество концертов. И всё это могло развалиться из-за одного слитого разговора и одного твита, написанного в шесть утра. Он думал о том, с чего начать. Он прокручивал в голове варианты, но все они казались фальшивыми. «Я хотел поговорить». «Нам нужно обсудить ситуацию». «Я понимаю твои чувства». Нет. Всё не то. Всё звучало как заготовка для пресс-конференции. — Я не буду кричать, — сказал он наконец. — Я уже накричался вчера. Толку ноль. Эрен молчал. Ветер трепал его волосы, выбившиеся из-под капюшона. Он стоял, ссутулившись, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то вдаль. — Я пришёл поговорить. По-настоящему. Не как лидер с макнэ. Как человек с человеком. Можно? Эрен повернул голову. На его лице было удивление пополам с недоверием — он явно ожидал другого. Разноса. Приказа. Ультиматума. Леви это понял, и от этого внутри что-то дёрнулось — стыд? Вина? Он не мог назвать, но чувство было неприятное, царапающее. — Можно, — сказал Эрен осторожно. — Хорошо. Тогда слушай. И не перебивай. Я не умею говорить такие вещи, и если я собьюсь, то, наверное, просто уйду. Так что дай мне договорить. Эрен кивнул. Леви выдохнул. Он чувствовал себя так, будто стоит на краю сцены перед выходом, — то же напряжение в плечах, та же сухость во рту, то же желание развернуться и уйти. Но он не ушёл. Он начал говорить. — Я попал в SINA, когда мне было пятнадцать. Меня нашёл Кенни. Ты знаешь эту историю — я рассказывал её пару раз, Армин в курсе, может, он тебе пересказывал. Я был уличным мальчишкой, танцевал в переходах за мелочь. Жил в подвале с тремя такими же, как я. Воровал еду, когда не хватало денег. Спал на матрасе, который нашёл на помойке. Кенни привёл меня в лейбл, дал одежду, дал крышу над головой. Сказал, что сделает из меня звезду. И сделал. Он замолчал. Перед глазами всплыла картинка: старый подвал, лампочка без плафона, продавленный матрас. И Кенни, стоящий в дверях, — высокий, в чёрном пальто, с сигаретой в зубах. «Танцуешь неплохо. Хочешь нормальную жизнь?» — Кенни учил меня всему. Танцевать, петь, держать спину. Но главное, чему он меня научил, — это не доверять. Никому. Никогда. Он говорил: «Шоу-бизнес — это война. На войне нет друзей. Есть союзники, есть враги, есть те, кто притворяется союзниками, чтобы стать врагами в нужный момент». Я верил ему. Он был единственным, кто вообще обратил на меня внимание, кто дал мне шанс. Конечно, я ему верил. Я жил по этим правилам. Эрен не перебивал. Он стоял, не двигаясь, и слушал. — А потом он исчез. Забрал деньги с общего счёта — не только свои, но и мои. Всё, что я заработал за пять лет. Я остался с контрактом, с группой и с пустым банковским счётом. Мне было двадцать. И я подумал: он был прав. Нельзя доверять. Никому и никогда. Если даже человек, который тебя вырастил, предаёт, — значит, предадут все. — Леви... — начал Эрен. — Я не договорил. Эрен замолчал. Леви смотрел на свои руки, лежащие на перилах. Костяшки всё ещё были немного сбиты — он разбил их вчера, когда ударил по стене, но Лекси не заметила, потому что сама была со сбитыми костяшками, и они оба сосредоточились на её руках, а не на его. — Потом были вы. Армин, Жан, ты. Мы работали вместе, жили в одном общежитии, прошли через ад трейни-тренировок. Помнишь, как мы репетировали по двенадцать часов и падали с ног? Помнишь, как ты однажды чуть не сломал ногу, но вышел на сцену? Помнишь, как Армин плакал после первого концерта, потому что думал, что опозорился? — Помню, — тихо сказал Эрен. — И где-то по дороге я понял, что вы — не просто коллеги. Не просто союзники. Вы стали... — Он запнулся. — Я не знаю, как это назвать. Я не умею называть такие вещи. В моём лексиконе нет этого слова. Но я знаю, что вы — единственные, ради кого я всё ещё здесь. Если бы не вы, я бы ушёл после Кенни. Или раньше. Или вообще не стал бы айдолом. Но вы держали меня. Даже когда я этого не показывал. Он перевёл дыхание. — Когда начался скандал с Зиком, я должен был выбрать. Поддержать тебя публично — значило подставить группу под удар. Осудить тебя — значило предать. Я выбрал третий вариант: я сказал то, что должен был сказать, чтобы выиграть время. Чтобы защитить вас. Чтобы дать SINA возможность нанести ответный удар. Я знал, что Эрвин что-то предпримет. Я не знал, что именно, — про компромат на Хисторию Рейсс я не знал, — но я знал, что у него есть рычаги. И я дал ему пространство для манёвра. — Ты мог сказать мне это тогда, — произнёс Эрен. — Я бы понял. Леви покачал головой. — Ты бы не понял. Ты был в ярости. Ты был прав — и ты был в ярости. Ты думал, что я предал тебя, и ты имел на это право. Потому что со стороны это выглядело именно так. Но если бы я начал объяснять — ты бы не услышал. Ты бы решил, что я оправдываюсь. — Может быть. — Не может быть. Точно. Я знаю тебя восемь лет. Ты не слышишь, когда злишься. Ты слышишь только свою злость. Она заглушает всё остальное. Я тоже такой. Поэтому я молчал. Я думал, что мои действия скажут сами за себя. Что ты потом остынешь и поймёшь. Но ты не остыл. А я не объяснил. И это моя вина. Эрен смотрел на него, и в его глазах что-то менялось. Медленно, как лёд, который трескается изнутри. Леви видел это и продолжал. — Знаешь, что самое дерьмовое? Я смотрю на тебя и вижу себя. Того себя, которому было двадцать. Злого, упрямого, готового драться со всем миром. Только я свою злость прятал внутрь, замораживал, хоронил. А ты выплёскиваешь наружу. Но это одна и та же злость. И я не знаю, чей способ хуже. — Мой, наверное, — сказал Эрен. — Я хотя бы выплёскиваю. А ты копишь, а потом взрываешься. — Может быть. Но когда ты выплёскиваешь, страдают все вокруг. Твой твит про Зика запустил цепочку, которая до сих пор не закончилась. Из-за него Лекси пришлось использовать компромат. Из-за компромата Зик подал в суд. Из-за суда «Мария» активизировалась. Твой твит про Энни чуть не уничтожил план, который Лекси и Армин строили несколько недель. Ты действуешь импульсивно, не думая о последствиях. И это опасно. Не для меня — для группы. Для людей, которые от тебя зависят. — Я не специально, — сказал Эрен. Голос у него был глухой, уставший. — Знаю. Именно поэтому я злюсь не на тебя. Я злюсь на себя. За то, что не могу тебя защитить. За то, что не могу научить тебя тому, чему Кенни не научил меня. Эрен долго молчал. Потом спросил: — Чему именно? Леви помедлил. — Доверять. Объяснять. Говорить словами, а не приказами. — Он замолчал, потом добавил: — Быть человеком, а не машиной. Ветер выл между вентиляционных труб. Город гудел внизу. Леви чувствовал, как замёрзли пальцы, но не убирал их с перил. Ему казалось важным стоять именно так — рядом с Эреном, плечом к плечу, глядя в одну сторону. — Ты не машина, — сказал Эрен. — Знаю. Но я так долго притворялся, что почти забыл, каково это — быть живым. — А сейчас? — Сейчас вспоминаю. Медленно. С помощью некоторых людей. Эрен усмехнулся — впервые за весь разговор. Усмешка была слабая, но настоящая. — Ты про Лекси? Леви не ответил. Он смотрел на город, и ему казалось, что даже молчание сейчас говорит больше, чем любые слова. — Я так и знал, — сказал Эрен. — Жан говорил, что ты на неё смотришь иначе. Армин говорил, что она на тебя влияет. А я не верил. Думал, ты вообще не способен на такое. — Я тоже так думал. — И как? — Что — как? — Ну, это. Чувствовать что-то. Быть... с кем-то. Леви задумался. Он не привык говорить о таком. Он вообще не привык анализировать свои чувства — проще было запереть их и выбросить ключ. Но сейчас, стоя на крыше с Эреном, он вдруг понял, что может попробовать. — Странно. Непривычно. Как будто я снял броню и теперь боюсь, что меня ударят. Но при этом... легче. Как будто я могу дышать. Как будто я не один. Эрен кивнул. — Я понимаю. У меня так же с группой. Когда вы рядом, я могу быть собой. А когда я один — я начинаю сомневаться во всём. В себе, в том, что я делаю, в том, правильно ли я поступаю. Я пишу твиты в шесть утра, потому что не могу уснуть, и мне кажется, что если я не скажу что-то прямо сейчас, мир рухнет. — Я знаю. Поэтому ты должен научиться думать перед тем, как говорить. Не для меня. Не для SINA. Для себя. Потому что мир будет бить тебя за каждое неосторожное слово. И я хочу, чтобы ты был готов. Эрен смотрел на него. В его глазах стояли слёзы — не поток, а так, пара капель, которые он тут же сморгнул. — Ты никогда не говорил мне такого. Леви почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не боль — что-то другое. Что-то, похожее на сожаление. — Я знаю. Я должен был сказать раньше. — Почему не сказал? — Потому что думал, что ты и так знаешь. Думал, что мои действия говорят сами за себя. Я прикрывал тебя перед советом директоров. Я вытаскивал тебя из скандалов. Я стоял перед камерами и врал, что всё в порядке, когда всё было не в порядке. Я думал, этого достаточно. Но этого недостаточно. Я понял это только сейчас. — Когда? — Когда Лекси сказала мне, что Армин думал, будто я буду в ярости из-за Энни. А я не был в ярости. Я просто хотел его защитить. Но он не знал этого, потому что я не сказал. Потому что я вообще ничего не говорю. Я думаю, что люди читают мои мысли, а они не читают. Они видят только лицо и слышат только приказы. Эрен вытер глаза рукавом толстовки. — Ты изменился. Серьёзно. Ты стал... не знаю. Мягче. — Это плохо? — Нет. Это хорошо. Просто непривычно. — Я знаю. Мне самому непривычно. Они замолчали. Ветер стих, и теперь только далёкий гул города напоминал о том, что они не одни в этом мире. Леви думал о том, что впервые за долгое время он сказал Эрену правду — не ту, которую требует контракт, не ту, которую диктует стратегия, а настоящую. Свою. И это было страшно — но легче, чем врать. — Я тоже хочу попросить у тебя прощения, — сказал вдруг Эрен. Леви повернулся к нему. — За что? — За твит. За Энни. За то, что я не спросил, прежде чем писать. Я правда не знал. Когда я увидел новость о контракте, у меня в голове что-то щёлкнуло. Я подумал: вот опять. Опять SINA играет в свои игры, покупает журналистов, делает вид, что всё чисто. И я написал, не думая. Я даже не дочитал до конца. — Я знаю. — Но я должен был подумать. Я должен был спросить Армина. Или тебя. Или Лекси. Я должен был понять, что за этим стоит. А я просто сорвался. Как всегда. И из-за этого пострадала Энни. И Армин. И ты. — И ты. — Я заслужил. — Никто не заслуживает такого. Ты сделал ошибку. Ошибки можно исправить. Подвести — это когда ты перестаёшь пытаться. А ты не перестаёшь. Эрен слабо улыбнулся. — Ты сейчас как Армин. Он всегда так говорит. — Значит, он умный. — Он всегда был умным. Просто мы его не всегда слушали. — Теперь будем. Они постояли ещё немного. Ветер совсем стих, и над городом зажглись первые звёзды — бледные, едва заметные в зареве огней. Леви подумал, что этот разговор нужно было провести давно. Может быть, годы назад. Может быть, в тот самый день, когда Эрен впервые сорвался на пресс-конференции. Может быть, когда они только начинали и ещё не умели понимать друг друга без слов. — Ладно, — сказал он наконец. — Пошли вниз. Холодно. — Ты же говорил, что не мёрзнешь. — Я соврал. Я всё время мёрзну. Эрен фыркнул. — Ты и Лекси. Вы оба врёте, что вам не холодно. А потом кутаетесь в сто слоёв одежды. — Она тебе сказала, что ей не холодно? — Нет. Но я вижу. Она приходит в офис в тонком пальто, а на улице ноябрь. И ты в своей водолазке. Вы два сапога пара. Леви хотел возразить, но передумал. Может быть, Эрен прав. Может быть, они действительно похожи. Два человека, которые привыкли всё носить в себе. Которые не умеют просить о помощи. Которые мёрзнут, но не признаются. И которые только сейчас, спустя годы, учатся говорить. Они спустились по лестнице. В коридоре одиннадцатого этажа горел свет, и из-за двери студии доносилась приглушённая музыка. Леви остановился и прислушался. Это был не новый трек — что-то старое, с первого альбома, когда они ещё были подростками и думали, что весь мир у них в кармане. — Армин, наверное, — сказал Эрен. — Он часто переслушивает старые записи. — Я знаю. Он говорил. Леви толкнул дверь. В студии горел только настольный светильник, и в его жёлтом свете Армин сидел за пультом в наушниках и что-то напевал под нос. Жан лежал на диване с телефоном в руке, но, кажется, не читал, а просто держал. Увидев Леви и Эрена вместе, они оба замерли. Армин снял наушники, Жан отложил телефон. — Всё в порядке, — сказал Леви. — Мы поговорили. Армин перевёл взгляд с Леви на Эрена и обратно. Он всегда так делал — сканировал лица, искал скрытое напряжение. Леви знал эту его привычку и не мешал. — Правда? — спросил Армин. — Правда, — сказал Эрен. — Он даже не ударил меня. — Я хотел, — добавил Леви. — Но сдержался. Жан засмеялся — коротко, но искренне. — Ну, наконец-то. А то я уж думал, вы подерётесь прямо в коридоре. — Я бы его уложил, — сказал Эрен. — Мечтай, — ответил Леви. Армин встал и подошёл к ним. Он посмотрел на Эрена — на его красные глаза, на припухшие веки, на капюшон, сбившийся набок. Потом посмотрел на Леви — на его уставшее лицо, на руки с разбитыми костяшками. — Вы оба выглядите так, будто пробежали марафон, — сказал он. — Так и есть, — ответил Леви. — Только не ногами. Армин кивнул. Он не стал больше ничего спрашивать — просто взял Эрена за плечо и подтолкнул к дивану. — Садись. Я заварю чай. — Зелёный? — спросил Эрен. — Какой есть. Армин пошёл к чайнику, стоявшему в углу студии, и загремел чашками. Жан подвинулся, освобождая место на диване, и Эрен рухнул рядом с ним. Леви остался стоять у двери. — Ты тоже садись, — сказал Жан. — Хватит уже стоять, как памятник. Ты не на сцене. Леви хотел возразить, но потом понял, что действительно стоит — спина прямая, плечи развёрнуты, поза для пресс-конференции. Он заставил себя расслабиться и сел в кресло у пульта. Армин разлил чай по чашкам. Зелёный, без сахара, как любил Леви. Он протянул чашку Леви, потом Эрену, потом Жану. Себе тоже взял. — Ну, — сказал Жан, отхлёбывая, — и что дальше? «Мария», утечка, Зик — мы всё ещё в дерьме. Один разговор на крыше этого не исправит. — Не исправит, — согласился Леви. — Но теперь мы хотя бы не дерёмся друг с другом. Это уже что-то. — Это много, — сказал Армин. — Мы не дрались друг с другом уже два месяца. Ну, не считая того раза, когда Жан спрятал наушники Эрена. — Я не прятал, — возмутился Жан. — Я просто положил их в другое место. — В холодильник, — уточнил Армин. — Там было прохладно. Наушники перегрелись. Эрен засмеялся. Смех был хриплый, но настоящий. Леви смотрел на них — на Жана, размахивающего чашкой и доказывающего, что наушникам вреден перегрев, на Армина, который слушал его с лёгкой улыбкой, на Эрена, который смеялся впервые за последние две недели. И он подумал, что это — вот это, четверо идиотов в студии в девять вечера с чашками зелёного чая, — наверное, и есть то, ради чего он здесь. То, что Кенни не смог у него отнять. То, что он сам почти разрушил своим молчанием. — Ладно, — сказал он, допивая чай. — Завтра у нас совещание с Эрвином. Он хочет обсудить стратегию после утечки. Я пойду с Лекси. Мы предложим ему новый план. — Какой? — спросил Армин. — Мы хотим изменить правила игры. Не прятаться, не защищаться, а напасть. У нас есть информация о «Марии», у нас есть Энни с её расследованием, у нас есть контакт Лекси в Интерполе. Пора использовать всё это. — Эрвин согласится? — спросил Жан. — Не знаю. Но я его заставлю. — А если не получится? Леви поставил чашку на пульт. — Тогда мы уйдём. Все вчетвером. Найдём другой лейбл. Или создадим свой. Но я больше не позволю SINA играть нами, как пешками. В студии стало тихо. Только тихо гудел компьютер. Потом Эрен сказал: — Я с тобой. — Я тоже, — сказал Армин. — Ну а я что, рыжий? — Жан пожал плечами. — Конечно, я с вами. Вы без меня даже чай нормально заварить не можете. Леви посмотрел на них. Три лица, три пары глаз, три человека, которые прошли с ним через всё. Он не знал, что сказать, — и поэтому просто кивнул. — Тогда решено. Завтра идём к Эрвину. Они просидели в студии ещё час. Не говорили о делах — просто слушали старые записи, вспоминали концерты, смеялись над дурацкими моментами. Вспомнили, как Жан на первом туре перепутал город и ляпнул со сцены: «Привет, Пусан!», хотя они были в Тэгу. Вспомнили, как Эрен чуть не сломал микрофонную стойку, потому что слишком эмоционально пел. Вспомнили, как Армин уснул в гримёрке за пять минут до выхода и его будили всем составом. Это были хорошие воспоминания. Настоящие. И Леви, слушая их, думал о том, что завтра всё может измениться. Завтра они пойдут к Эрвину и поставят ультиматум. Завтра может начаться война. Но сегодня у них всё ещё был этот вечер.