Arkco

Ночь накрыла ателье почти осязаемым, бархатным покрывалом, приглушив все дневные звуки. Дом, обычно наполненный смехом Тетии, размеренным голосом учителя Кифри и ворчанием смотрителя Оругио, обходящего владения, теперь дышал глубоко и ровно, погружённый в сон. Где-то далеко, за закрытыми дверями их общей учебной комнаты, мирно посапывала в подушку Риче, а Тетия наверняка свернулась калачиком, раскидав одеяло во все стороны. Коридоры были пусты, только в дальнем крыле, где располагались комнаты учителя и Оругио, ещё теплился слабый огонёк — кажется, смотритель в сотый раз перепроверял защитные контуры. Но в спальне, которую делили Коко и Агатта, сна не было. За узким, по-осеннему холодным окном выла гроза. Ветер швырял в стёкла пригоршни дождя, заставляя пламя единственной свечи на столе нервно вздрагивать и приплясывать, отбрасывая на стены длинные, колышущиеся тени. Коко лежала в постели, укутавшись в одеяло до самого подбородка, и широко раскрытыми глазами смотрела в темноту. Она не боялась грозы — давно уже нет. Но в такие ночи мир за стенами ателье казался слишком огромным, слишком громким и хаотичным, и внутри просыпалось странное, тягучее беспокойство, которое не давало уснуть. Она прислушалась. Из-за ширмы, разделявшей их спальные места, не доносилось ни звука — ни сонного дыхания, ни шороха переворачиваемых страниц. Тишина. Слишком идеальная, слишком неподвижная для обычной ночи. Коко села на кровати, кутаясь в одеяло. Сердце вдруг пропустило удар, кольнуло нехорошее предчувствие. Она на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, подошла к ширме и осторожно заглянула. Агатта не спала. Она сидела на своей кровати, поджав под себя ноги и закутавшись в плед до самого носа. На коленях у неё лежала раскрытая книга по теории магических потоков, но взгляд был устремлён не в неё, а куда-то в стену — отсутствующий, замутнённый, полный той особенной, липкой усталости, которая накапливается не за один день. Рядом, на крохотном прикроватном столике, стояла давно остывшая кружка с чаем. При очередном раскате грома, от которого, казалось, дрогнули стены, Агатта даже не моргнула. Она просто сжалась чуть сильнее, и кончики её пальцев, державшие книгу, побелели от напряжения. Коко больше не колебалась. Она бесшумно скользнула за ширму и села на край кровати, отчего матрас тихо скрипнул. — Эй, — позвала она шёпотом, очень мягко, словно боялась спугнуть. — Ты чего не спишь? Агатта вздрогнула и часто заморгала, будто только что очнулась от долгого, затягивающего сна наяву. Она посмотрела на книгу, которую держала в руках вверх ногами, и нахмурилась, с трудом фокусируя взгляд. — Я… учу, — ответила она, но голос прозвучал глухо и хрипло, лишённый своей обычной уверенной чёткости. Кoko осторожно вытащила книгу из её ослабевших пальцев и, не глядя, отложила в сторону. — Ты держала её вверх ногами, Агатта, — сказала она без тени насмешки, только с тихой, щемящей нежностью. — И у тебя чай остыл. Агатта опустила взгляд на свои руки, на покрасневшие от холода костяшки, и промолчала. Отрицать очевидное было бессмысленно. Под глазами у неё залегли глубокие тени, а плечи, обычно расправленные с той особой, сосредоточенной гордостью, сейчас были безвольно опущены. — Я не могла уснуть, — призналась она наконец едва слышно, и это признание далось ей с трудом, как признание в слабости. — Слишком громко. И мысли… они всё время крутятся по кругу. Если я не пойму эту тему к завтрашнему занятию, Кифри будет разочарован. И тогда я начну отставать, а если я начну отставать, то... — Агатта, — тихо, но твёрдо перебила её Коко. — Остановись. Она подалась вперёд и очень бережно, кончиками пальцев, заправила за ухо выбившуюся из хвоста прядь волос. Агатта замерла от этого прикосновения — лёгкого, как дуновение, но в то же время пробирающего до мурашек. — Ты лучшая ученица в ателье, — продолжила Коко, и её голос был полон той абсолютной, неколебимой веры, которая не требовала доказательств. — Не потому что ты учишься больше всех, а потому что ты любишь это. Но если ты доведёшь себя до изнеможения, какая от этого будет польза? Ты же не сигил, работающий от наблюдения. Тебе нужен отдых. Последние слова она произнесла с лёгкой, чуть заметной улыбкой. Агатта это оценила. Уголок её губ дрогнул в слабой, бледной тени ответной улыбки. — Я просто хочу быть… достаточно хорошей, — прошептала она. Коко решительно взяла её ледяные руки в свои и начала согревать их дыханием, а потом и мягкими, растирающими движениями. От её ладоней шло живое, настоящее тепло, которое, казалось, проникало куда-то гораздо глубже кожи. — Ты и так достаточно хорошая, — сказала Коко, глядя ей прямо в глаза, и в её голосе звенела неподдельная, яростная искренность. — Для учителя, для Тетии, для Риче и Оругио. И, уж точно, для меня. Пожалуйста, можно я побуду сегодня эгоисткой? Мне нужно, чтобы ты была в порядке. Мне страшно, когда ты так… истончаешься. Агатта смотрела на неё, и в её покрасневших от недосыпа глазах медленно таяла ледяная корка перфекционизма и тревоги. За окном снова громыхнуло, но теперь этот звук показался им далёким и совсем не страшным. — Ладно, — прошептала она наконец, сдаваясь. — Только… Она замялась, и её щёки чуть порозовели. Коко вопросительно наклонила голову. — …ты можешь остаться? — выпалила Агатта быстро, словно боялась, что мужество её покинет. — Просто… посидеть со мной? Гроза эта дурацкая, и чай остыл, и… я засыпаю быстрее, когда ты рядом. Сердце Коко на мгновение замерло, чтобы в следующий миг пуститься вскачь. Она не ответила словами. Вместо этого она просто забралась на кровать, подвинула в сторону бесполезные книги, и, не спрашивая разрешения, откинула край пледа. Жестом, полным заботы и какой-то отчаянной, бесстрашной нежности, она притянула Агатту к себе, заставляя её голову лечь на своё плечо. Агатта сначала замерла в напряжении, но потом, глубоко и прерывисто вздохнув, позволила себе расслабиться. Она уткнулась носом куда-то в ямочку между плечом и шеей Коко, и мир вокруг сузился до этого тепла, до тихого стука сердца и родного, окутывающего запаха — трав, мыла и чего-то ещё, что было просто «Коко». Коко укутала их обеих пледом так, чтобы не осталось ни одной щёлочки для сквозняка, и начала тихо, едва слышно перебирать волосы Агатты, распутывая маленькие узелки и колтуны, появившиеся от долгой работы. — Знаешь, — прошептала она в макушку Агатты, и её дыхание пощекотало корни волос, — у меня есть идея. Давай завтра, после занятия, пойдём в ту часть сада, куда Оругио запрещает нам ходить, потому что там «неподстриженные кусты и хаос». Нарушим одно маленькое правило. — Зачем? — сонно пробормотала Агатта, чувствуя, как с каждым движением руки Коко тревоги и формулы растворяются, превращаясь в туман. — Ради хаоса, — просто ответила Коко, и в её голосе слышалась улыбка. — Ради тебя. Чтобы ты посмотрела на что-то несовершенное, неразобранное по структуре и всё равно прекрасное. И увидела бы в нём… себя. Агатта ничего не ответила. Но её рука, до этого неподвижно лежавшая поверх пледа, нашла ладонь Коко и слабо, благодарно её сжала. Гроза за окном начала стихать, словно убаюканная воцарившейся в комнате гармонией. Свеча догорела и погасла, оставив их в полной темноте, но ни одна из них уже не боялась. Утром их, спящих в обнимку на одной, слишком узкой для двоих кровати, застала заглянувшая разбудить их Тетия. Она замерла в дверях, сморгнула сон, и её лицо медленно растянулось в широчайшей, совершенно счастливой улыбке. Она на цыпочках попятилась назад и плотно, заботливо прикрыла за собой дверь, чтобы ни один посторонний звук не потревожил этот хрупкий, совершенный покой. Весь дом мог подождать.