Arkco

Поздний вечер опустился на ателье мягко, почти неслышно, укутав старые стены в тишину и бархатную темноту. Дождь, начавшийся ещё после ужина, всё шумел за окнами, но теперь этот шум стал ровным, убаюкивающим — не буря, а просто тихая, монотонная колыбельная поздней осени. Дом спал. Тетия и Риче давно разошлись по своим комнатам, Кифлий задремал над очередным свитком в своём кресле, и даже Оругио, в последний раз обойдя коридоры с проверкой, удалился к себе, оставив после себя только запах свечного воска и лёгкое ощущение порядка. В их общей спальне, скрытой в дальнем конце учебного крыла, горел только один тусклый магический светильник, настроенный на самый слабый, сумеречный режим. Он отбрасывал на стены длинные, колышущиеся тени, и в этом мягком полумраке лицо Коко, лежащей поверх одеяла на кровати Агатты, казалось выточенным из тёплого золота. — Ты опять заняла мою половину, — произнесла Агатта, закрывая за собой дверь. — Тут нет твоей половины, — лениво отозвалась Коко, даже не открывая глаз. — Ты лежишь поперёк всей кровати. — Это потому что я думаю. — О чём же? — О том, как ты сейчас ляжешь рядом и перестанешь ворчать. Агатта хмыкнула что-то неразборчивое, но всё-таки подошла ближе. Кровать тихо скрипнула под её весом, когда она опустилась на самый край, словно всё ещё сомневаясь. Коко тут же, не открывая глаз, подвинулась, освобождая место — но ровно столько, чтобы Агатте пришлось лечь вплотную. — Ты невыносима, — прошептала Агатта, устраиваясь рядом и чувствуя, как тепло чужого тела просачивается сквозь тонкую ткань ночной рубашки. — Я знаю, — так же тихо ответила Коко, перекатываясь на бок и наконец открывая глаза. Они лежали лицом к лицу — так близко, что кончики носов почти соприкасались, что можно было разглядеть каждую золотую крапинку в радужке, каждую крошечную ресничку, каждую тень, которую отбрасывали густые ресницы Агатты на щёки. Дождь за окном шуршал по стеклу, и в спальне было так тихо, что слышно было, как бьётся сердце. Или, может быть, два сердца — слишком громко, слишком быстро, слишком синхронно. Коко потянулась к ней первая. Не за тем, чтобы поцеловать — просто её пальцы, тёплые и чуть шершавые от вечной работы с пером и чернилами, легли на скулу Агатты, обвели контур, скользнули ниже, к подбородку, к шее. Её прикосновения были нежными, почти невесомыми, но Агатта вздрогнула всем телом, и её дыхание сбилось. — Можно я тебя… просто потрогаю? — прошептала Коко, и в её голосе не было ни капли насмешки, только тихая, почти молитвенная нежность. — Ты уже трогаешь, — ответила Агатта, но голос предательски дрогнул на последнем слоге. — Я хочу ещё. И она трогала — медленно, бережно, словно изучая заново то, что видела каждый день, но никогда не позволяла себе изучить по-настоящему. Её пальцы прошлись по острой, изящной линии челюсти, спустились на шею, задержались в ямочке между ключицами, где кожа была особенно тёплой и тонкой. Агатта лежала, замерев, и в её широко распахнутых глазах плясали отблески магического светильника, а губы чуть приоткрылись, но не произносили ни слова — только неровное, прерывистое дыхание выдавало её с головой. А потом она вдруг сама подалась вперёд и поцеловала Коко. Это не было похоже на их первый поцелуй, отчаянный, жадный, немного неловкий. Этот был другим: медленным, тягучим, как мёд, глубоким настолько, что у Коко закружилась голова. Руки Агатты, обычно такие сдержанные и точные, теперь жили своей жизнью — одна зарылась в растрёпанные светлые волосы, перебирая пряди и чуть сжимая на затылке, вторая скользнула на талию, под ткань рубашки, и от прикосновения горячих пальцев к голой коже Коко тихо, гортанно выдохнула прямо в губы Агатты. — Ты тёплая, — прошептала она, отстранившись на мгновение, и голос её был пьяным, поплывшим. — Такая тёплая, я не могу… — Не останавливайся, — выдохнула Агатта, и это была не просьба, а приказ, мольба, признание — всё сразу. — Пожалуйста, не останавливайся. И Коко не остановилась. Она целовала её лицо — лоб, веки, кончик носа, уголки губ, скулы, подбородок, — будто пыталась запомнить губами каждую чёрточку, каждую клеточку. Её руки исследовали тело Агатты так же бережно и жадно — плечи, спина, изгиб талии, выступающие лопатки, к которым она прикасалась с почти благоговейным трепетом. Они обе тонули в этом — в запахе чернил и дождя, в тепле сбитых простыней, в тихих, рваных вздохах, которые становились громче и чаще. В какой-то момент Коко отстранилась — всего на секунду, чтобы перевести дыхание, — и, глядя на раскрасневшееся лицо Агатты, на её припухшие от поцелуев губы, на спутанные волосы, разметавшиеся по подушке, вдруг тихо рассмеялась. — Что? — прошептала Агатта, и в её голосе мелькнула знакомая, чуть обиженная нотка. — Ничего, — Коко улыбнулась той самой, тёплой и лучистой улыбкой, от которой у Агатты всегда перехватывало дыхание. — Просто подумала… мы столько лет были дурами. — Это точно, — согласилась Агатта, и уголки её губ дрогнули в ответной улыбке. — Но сейчас мы здесь. — Да, — прошептала Коко, снова прижимаясь к ней всем телом и утыкаясь носом в изгиб её шеи. — Сейчас мы здесь. Они лежали, переплетённые, как два сигила на одном листе, — ноги спутаны, руки всё ещё жадно, ненасытно гладят друг друга, губы то и дело находят новую точку для поцелуя. За окном шумел дождь, где-то в глубине дома тихо скрипнула половица — наверное, Оругио снова обходил владения, — но здесь, в их маленькой, залитой сумеречным светом спальне, не существовало ничего, кроме них двоих и этого бесконечного, наконец-то утолённого голода касаться друг друга. — Коко, — прошептала Агатта куда-то в макушку, зарываясь носом в её волосы. — М-м? — Я люблю тебя. Очень. Коко подняла голову, посмотрела на неё — сияющая, взлохмаченная, с припухшими от поцелуев губами и счастливыми, пьяными глазами, — и прошептала в ответ: — Я знаю. И я тебя. Ужасно. До невозможности. До полного исчезновения всех чернил в мире. — Это очень много чернил, — серьёзно заметила Агатта. — Именно, — кивнула Коко и снова поцеловала её. А дождь всё шёл. И где-то далеко, над спящим ателье, над старыми книгами и забытыми чернильницами, над миром, который они выбрали для себя сами, плыли в ночном небе невидимые фонари — тёплые, золотые, полные света, который никогда не погаснет.