Arkco

Всё началось с того, что Тетия нашла блокнот. Не какой-то особенный — потрёпанный, с загнутыми уголками, в пятнах чернил и с наполовину оторванной обложкой. Обычный рабочий блокнот, каких в ателье валялось десятками, и любой из них можно было смело брать с полки, не спрашивая. Именно так Тетия и поступила — просто схватила первый попавшийся, чтобы записать рецепт новой зачарованной краски, который она боялась забыть. Но когда она рассеянно пролистала несколько страниц в поисках чистого места, её взгляд зацепился за слова. «Коко сегодня улыбнулась, и у меня перестало работать сердце. Буквально. Я не могла вдохнуть.» Тетия моргнула. Перечитала. Моргнула ещё раз. Потом медленно, очень медленно подняла глаза, чтобы убедиться, что в общей гостиной, кроме неё, никого нет. За окном шумел ветер, в камине потрескивал огонь, и где-то на втором этаже Оругио что-то размеренно втолковывал Кифлию — судя по тону, снова про лестницы и магию. Всё было как обычно. Кроме того, что Тетия держала в руках не просто чей-то старый блокнот. Это был дневник Агатты. Тетия знала, что должна немедленно закрыть его. Знала, что это неправильно, ужасно, бесчестно, и что Риче, узнай она об этом, посмотрела бы на неё тем самым взглядом, от которого хотелось немедленно извиниться за всё, что ты когда-либо делала в жизни. Но её пальцы уже перелистывали страницу. «Она опять уснула за столом. Я накрыла её пледом. Она не знает. Я стояла рядом три минуты и просто смотрела. Это ненормально, да?» — О боже, — прошептала Тетия в пустоту. Дальше — хуже. То есть лучше. То есть совершенно невозможно прекратить читать. «Сегодня она взяла меня за руку. Просто так. Сказала, что у меня холодные пальцы. У меня не холодные пальцы, у меня всё тело горит, но я не могу ей это сказать, потому что она сидит рядом и пахнет чернилами и мятой, и я забываю, как дышать.» — Агатта! — выдохнула Тетия с благоговейным ужасом. Та самая Агатта — сухая, сдержанная, вечно погружённая в формулы, — писала вот это. В блокноте. На полном серьёзе. Страница за страницей. «Она называет меня "врединой". Мне нравится. Я никогда ей этого не скажу.» «Сегодня Тетия опять что-то взорвала на кухне, и Коко смеялась так, что у меня заложило уши. Я не слышала ни слова из того, что говорил Оругио. Я смотрела только на неё.» «Она рисует меня. Я видела. Она думает, что я не заметила. Она рисует меня в профиль, когда я работаю. Я сделала вид, что читаю книгу. Я не прочитала ни строчки за два часа.» Тетия сидела, прижав блокнот к груди, и чувствовала, как внутри неё растёт и ширится нечто огромное, светлое и совершенно неуправляемое. Это было похоже на восторг пополам с умилением и капельку — с чувством вины. Совсем капельку. Она, конечно, собиралась оставить блокнот там, где нашла. Правда собиралась. Но сначала — показать Риче. Потому что такое нельзя носить в себе одному человеку. Риче читала молча. Она сидела на подоконнике в их общей комнате, поджав ноги, и переворачивала страницы одну за другой — медленно, методично, без единого комментария. Только её брови поднимались всё выше и выше, а на обычно невозмутимом лице проступало выражение, которое Тетия про себя назвала «тихий шок пополам с восторгом». — Ну? — не выдержала Тетия, подпрыгивая на месте. — Ну что? Ты видела?! — Я видела, — спокойно ответила Риче. — Она пишет, что у неё «перестало работать сердце»! — Тетия драматично прижала руки к груди. — АГАТТА. Наша Агатта! — Я прочитала это пять минут назад, — напомнила Риче, переворачивая очередную страницу. — И что ты чувствуешь?! — Тетия схватила её за плечо и встряхнула. — Я чувствую, что нам нужно немедленно вернуть блокнот на место, — произнесла Риче тоном, который обычно действовал на Тетию отрезвляюще. Но не в этот раз. — Ты бесчувственная! — выпалила Тетия. — Ты прочитала это и ничего не почувствовала?! Риче наконец подняла глаза от блокнота, и в её взгляде блеснуло что-то очень тёплое. — Я не говорила, что ничего не почувствовала. Тетия замерла. — Я хочу, чтобы они уже наконец были вместе, — сказала Риче тихо, почти шёпотом. — Не просто сидели рядом и думали, что никто не замечает. А по-настоящему. Чтобы Агатта перестала писать про то, как у неё останавливается сердце, и просто сказала ей об этом. Тетия медленно опустилась на стул. В комнате повисла тишина — та особенная, наполненная, которая бывает, когда несколько человек думают об одном и том же. — Ты права, — сказала она наконец. — Я знаю, — отозвалась Риче. — Надо что-то делать. — Нет. Надо вернуть блокнот на место и не вмешиваться. — Но ты же сама сказала… — Я сказала, чего хочу. Но это их жизнь. Не наша. Тетия нахмурилась, уставившись в стену, и её лицо приняло то самое выражение, которое обычно предвещало либо гениальную идею, либо катастрофу. Либо и то, и другое одновременно. — А что, если… — начала она. — Нет, — оборвала её Риче. — Ты даже не дослушала! — Я знаю этот тон. — Но я ещё ничего не предложила! — У тебя на лице написано «катастрофа». Тетия возмущённо фыркнула, но промолчала. Однако мысль, зароненная Риче, уже пустила корни. Идея, которую она хотела предложить — что-то совершенно безобидное, разумеется, — была не в том, чтобы вмешиваться напрямую. Просто… создать условия. Немного. Самую малость. Например, случайно оставить блокнот на видном месте. Или случайно выйти из комнаты, когда Коко и Агатта останутся вдвоём. Или случайно запереть дверь. Тетия не собиралась делать ничего такого. Правда не собиралась. Но судьба, как известно, любит решительных. И судьба, очевидно, тоже читала этот блокнот. Потому что тем же вечером всё пошло наперекосяк — или наоборот, именно так, как должно было пойти с самого начала. Коко вернулась из мастерской позже обычного, уставшая, но довольная. Она долго возилась с новым сигилом, и у неё наконец-то получилось заставить его светиться ровным, мягким светом, без единого разрыва. Ей хотелось немедленно показать это Агатте, но Агатты не было ни в гостиной, ни на кухне, ни в библиотеке. Коко заглянула в их общую учебную комнату — пусто. Заглянула в спальню — и замерла на пороге. Агатта сидела на полу, привалившись спиной к кровати, и в руках у неё был тот самый блокнот. Её лицо было бледным, почти серым, а в глазах стояло выражение такого чистого, незамутнённого ужаса, что Коко в первую секунду подумала о чём-то страшном — о несчастном случае, о неудачном эксперименте, о плохих новостях. — Что случилось? — спросила она быстро, опускаясь рядом на колени. — Ты в порядке? Что-то с учителем? С Оругио? Агатта не ответила. Она просто подняла на неё глаза — огромные, серые, полные паники, — и Коко вдруг поняла, что это не страх за кого-то другого. Это страх, обращённый на себя. — Ты… — начала Агатта и осеклась. — Я? — мягко подтолкнула её Коко, всё ещё не понимая, что происходит. — Ты знаешь, — прошептала Агатта, и это был не вопрос. Коко перевела взгляд на блокнот. Потом на лицо Агатты. Потом снова на блокнот. И где-то в глубине её сознания начала складываться картина — медленно, как разрозненные кусочки мозаики, встающие на свои места. — Чей это блокнот? — спросила она тихо. Агатта прикрыла глаза — на секунду, всего на одну мучительную секунду, — и Коко показалось, что она сейчас разрыдается. Но нет. Агатта не плакала. Она просто выглядела так, будто весь её мир только что рухнул. — Мой, — сказала она едва слышно. — Это мой блокнот. И ты… ты не должна была это читать. Никто не должен был. Я не знаю, как он оказался в гостиной. Я думала, он в спальне. Я просто… я не… Она замолчала, потому что Коко вдруг улыбнулась. Не просто улыбнулась — засияла, засветилась, как тот самый сигил, который она только что закончила. И в этой улыбке не было ни капли насмешки, ни тени неловкости. Только чистая, ослепительная радость. — Ты писала обо мне, — сказала Коко, и её голос прозвучал мягко-мягко, будто она сама ещё до конца не верила в то, что говорит. — Всё это время. Ты писала обо мне. — Коко, я… — Агатта попыталась что-то сказать, но слова застряли у неё в горле. — Ты пишешь, что у тебя останавливается сердце, когда я улыбаюсь, — продолжила Коко, и в её глазах заплясали те самые золотые искорки, которые Агатта так любила и так боялась. — Ты считаешь меня красивой. Ты… ты думаешь обо мне постоянно. Агатта закрыла лицо руками. Плечи её задрожали. — Пожалуйста, не читай это вслух, — прошептала она. — Я умру от стыда. — Нет, не умрёшь, — Коко осторожно, почти невесомо взяла её за запястья и мягко отвела руки от лица. — Потому что я тоже думаю о тебе постоянно. Я тоже считаю тебя красивой. И у меня тоже останавливается сердце, когда ты улыбаешься. Только ты улыбаешься реже, поэтому я коллекционирую эти моменты и храню их вот здесь. Она взяла руку Агатты и прижала её ладонью к своей груди — туда, где бешено колотилось сердце. Агатта почувствовала это биение сквозь ткань платья, сквозь собственную дрожь, и мир вокруг на мгновение замер. — Ты правда… — начала она и не смогла закончить. — Правда, — сказала Коко. — Я люблю тебя. Я люблю тебя, наверное, с того самого дня, когда ты впервые поправила мой сигил и назвала его «небезнадёжным». И я не говорила тебе, потому что думала, что ты не чувствуешь того же. Что ты слишком серьёзная, слишком сосредоточенная на учёбе. Что я для тебя просто соседка по комнате, которая вечно забывает закрывать чернильницы и смеётся слишком громко. — Ты для меня не просто соседка по комнате, — прошептала Агатта, и её голос сорвался, охрип, стал совсем беззащитным. — Ты для меня… всё. С самого начала. С того самого дня. Коко больше не ждала. Она подалась вперёд и поцеловала её — горячо, жадно, сбивчиво, совсем не так, как представляла себе Агатта в самых смелых фантазиях. Это было лучше. В тысячу раз лучше. Потому что это было настоящее — с солёным привкусом слёз, с дрожащими пальцами, которые путались в волосах, с тихим смехом, который прорывался сквозь поцелуи, потому что обе не могли поверить, что это наконец-то происходит. — Я люблю тебя, — повторила Коко, оторвавшись на мгновение. — Я люблю тебя, — эхом отозвалась Агатта, и впервые за долгое время её голос звучал не сдержанно, а свободно. Дверь спальни тихо приоткрылась — на пару дюймов, не больше. Тетия, стоявшая с другой стороны, услышала достаточно. Она отступила на шаг, потом на другой, потом развернулась и на цыпочках пошла по коридору, прижимая руки к груди, чтобы сердце не выпрыгнуло наружу. У дверей в их с Риче общую комнату её уже ждали. Риче стояла, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди, и на её губах играла та самая редкая, тёплая улыбка, которую она приберегала для особых случаев. — Ты всё слышала, — прошептала Тетия, задыхаясь от восторга. — Ты тоже, — ответила Риче. — Они сказали друг другу! Они поцеловались! Я сама слышала! — Я знаю. — И ты… ты рада?! Риче на мгновение задумалась — ровно на то время, которое требовалось, чтобы подобрать правильные слова. — Я рада, что блокнот нашла ты, а не Оругио, — сказала она наконец. — И рада, что они наконец-то перестали быть дурами. Тетия тихо, но победно взвизгнула и заключила Риче в объятия. Риче позволила — только на этот раз и только по такому поводу. А на следующее утро за завтраком Коко и Агатта сидели рядом. Как обычно. Их плечи соприкасались. Как обычно. Но теперь их пальцы были переплетены под столом, и Коко время от времени поднимала на Агатту сияющий взгляд, а та — о чудо — отвечала ей улыбкой. Не «краешком губ», не «почти незаметно». А самой настоящей, тёплой, открытой улыбкой, которую никто в этом ателье ещё не видел. Тетия торжествующе пинала Риче под столом. Риче делала вид, что пьёт чай. Оругио что-то подозревал, но не мог сформулировать, что именно. А Кифлий просто смотрел на своих учениц, и в его мудрых глазах светилось тихое, спокойное удовлетворение — будто он знал это с самого начала. Будто он всегда знал.