Arkco

Агатта искала её уже три недели. С того самого утра, когда проснулась в их общей спальне и увидела пустую, холодную кровать. Сначала она не встревожилась — Коко иногда вставала раньше всех, чтобы порисовать в тишине, пока остальные ещё спали. Но когда она спустилась в учебную комнату и не нашла её там, когда заглянула на кухню и увидела только Оругио, одиноко пьющего чай, когда обошла всё ателье и вернулась к порогу их спальни — только тогда заметила. Исчезли не только вещи Коко. Исчез её колпак, её рабочий фартук, её блокнот. Но главное — исчез маленький свёрток, который Коко всегда хранила под подушкой. Тот самый, с кулоном матери — единственное, что у неё осталось от женщины, превращённой в камень. И тогда Агатта поняла. Она стояла посреди опустевшей спальни, сжимая в руках край холодной простыни, и чувствовала, как внутри что-то медленно, неотвратимо рушится. Коко ушла. Не попрощалась, не оставила записки, не сказала ни слова. Просто исчезла в ночи, как будто всего, что между ними было, никогда не существовало. Первые дни были самыми страшными. Агатта металась между яростью и отчаянием, между желанием немедленно броситься на поиски и горькой обидой: «Как она могла? Как она могла уйти, ничего не сказав? Она мне не доверяет? Она думает, что я бы её не поняла?» Она часами сидела над картами, отмечая возможные маршруты, расспрашивала торговцев на рынках, писала письма старым знакомым из Башни — осторожно, намёками, чтобы не выдать, кого именно она ищет. А по ночам, когда ателье затихало, она лежала без сна и смотрела в потолок. И в этой тишине, в этой пустоте, ярость постепенно уступала место чему-то другому. Страху. Холодному, липкому страху, который сжимал сердце ледяными пальцами. Где Коко? Жива ли она? Ест ли она вообще? Не попала ли в беду? А потом пришло понимание. Настоящее, полное, оглушительное. Шляпники. Коко всегда говорила о матери с особой, щемящей нежностью. Всегда хранила тот кулон. Всегда на секунду замирала, когда кто-то упоминал запретную магию, способную обращать вспять неизлечимые проклятия. Агатта знала это. Знала и не придавала значения — думала, что Коко просто любопытна, как всегда. А теперь проклинала себя за слепоту. Коко ушла к Шляпникам. К отступникам. К тем, кого магический мир называл врагами, еретиками, безумцами, играющими с силами, которые нельзя контролировать. И вот тут начался внутренний ад. Агатта сидела в библиотеке ателье, уставившись в раскрытую книгу, которую не читала. Перед её глазами стояли две картины, и они разрывали её на части. Первая: она, дочь библиотекарей, наследница древнего рода, хранителей закона. Да, её изгнали. Да, её подставили и лишили всего. Но где-то глубоко внутри, в самом фундаменте её существа, всё ещё жили те принципы, на которых её вырастили. Запретная магия — это зло. Шляпники — отступники. Тот, кто идёт к ним, переступает черту навсегда. Это голос отца, который она ненавидела и не могла заставить замолчать. Это голос матери, которая отвернулась от неё, но чьи слова всё ещё жгли изнутри: «Ты — позор этой семьи». И что бы она сделала сейчас, если бы узнала, что её дочь не просто изгнана, а ещё и покрывает отступницу? Покрывает еретичку? Идёт за ней? Помогает ей? А вторая картина: Коко. Смеющаяся Коко. Коко, которая рисовала её спящей. Коко, которая говорила «я люблю тебя» так, будто это самая простая и естественная вещь в мире. Коко, которая ни разу не спросила, за что Агатту изгнали, — просто приняла её такой, какая она есть. Коко, чья мать — камень, и которая с десяти лет мечтала найти способ её расколдовать. И эта Коко сейчас там. Одна. Среди чужих. Верит, что Агатта её возненавидит. Агатта закрыла лицо руками. Ей хотелось кричать. Хотелось разбить что-нибудь. Хотелось, чтобы кто-нибудь — Кифлий, Оругио, кто угодно — сказал ей, что делать. Но никто не мог ей этого сказать. Это был её выбор, и только её. По ночам она ворочалась без сна. «Ты не можешь пойти за ней, — нашёптывал один голос. — Это конец всему. Ты и так изгнана, ты и так на волоске. Если кто-то узнает, что ты связалась со Шляпниками, тебя уже нигде не примут. Даже Кифлий не сможет тебя защитить». «Но это Коко, — шептал другой голос, тихий, но упрямый. — Твоя Коко. И она одна. И она думает, что ты её бросишь. Прямо как твоя семья бросила тебя». И вот это было самое больное. Агатта помнила тот день, когда её изгнали. Помнила, как стояла перед Советом, как читали приговор, как мать отвернулась и вышла, не сказав ни слова. Помнила, как шла по коридору Башни, и никто — ни один человек — не посмотрел ей в глаза. Помнила холод, который поселился внутри и не уходил месяцами. Она была одна. Совершенно одна, пока Кифлий не открыл перед ней двери своего ателье. И теперь она, Агатта, должна была сделать с Коко то же самое? Отвернуться? Уйти? Оставить её одну, когда она больше всего нуждается в поддержке? Нет. Нет, тысячу раз нет. Она поняла это в одну из ночей — не в момент озарения, а медленно, мучительно, как будто продираясь сквозь колючий кустарник. Решение пришло не как вспышка света, а как тихая, непоколебимая уверенность. Она не может без Коко. Она не хочет без Коко. И если для того, чтобы быть с ней, нужно переступить через всё, во что она верила — она переступит. Она уже переступает, каждую секунду этого поиска. Агатта надела плащ, взяла сумку с самым необходимым и вышла из ателье. Она не знала, куда идти. Не знала, где искать. Но она знала, что не вернётся одна.

---

Три недели спустя она стояла на окраине города, перед входом в заброшенный склад. Дождь барабанил по крыше, стекал по стенам, превращая землю под ногами в грязь. Агатта промокла до нитки, но не чувствовала холода. Она знала: Коко здесь. Следы, слухи, обрывки разговоров — всё вело сюда. Она вошла в темноту склада, и сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на другом конце города. Внутри пахло плесенью, старым деревом и чем-то ещё — странным, горьковатым, как дым от магических чернил. В углу горел тусклый фонарь. И там, в этом тусклом свете, стояла Коко. Коко стояла в тусклом свете фонаря, и Агатта видела, как она изменилась. Не просто шляпа — всё в ней стало другим. Она похудела, под глазами залегли глубокие тени, а взгляд — тот самый, который всегда сиял любопытством и радостью, — теперь был затравленным, как у загнанного зверя. — Ты не должна быть здесь, — сказала Коко, и её голос, такой родной и такой чужой одновременно, эхом разнёсся под сводами склада. — А ты должна? — Агатта не узнала собственный голос — он прозвучал резко, зло, совсем не так, как она хотела. Но она не могла иначе. Слишком много боли скопилось за эти три недели. Коко вздрогнула от этого тона, но не отступила. — Возвращайся в ателье. Пожалуйста. Забудь, что видела меня. — Забыть? — Агатта горько усмехнулась. — Ты хочешь, чтобы я тебя забыла? — Так будет лучше. — Для кого? Коко опустила глаза. Молчание затянулось, и в этом молчании было больше правды, чем в любых словах. — Что на тебе надето? — спросила Агатта, хотя прекрасно знала ответ. Она просто хотела, чтобы Коко сказала это вслух. Хотела, чтобы та призналась — не прячась, не уходя от ответа. Коко медленно подняла руку и коснулась полей шляпы. Кончики её пальцев дрожали. — Ты знаешь, что это, — прошептала она. — Я хочу услышать это от тебя. Пауза. Долгая, мучительная. — Шляпа, — сказала Коко наконец, и голос её сорвался. — Широкополая шляпа. Отступников. Тех, кого магический мир называет врагами. Я ушла к ним. Агатта ожидала этих слов. Готовилась к ним. Но когда они прозвучали, у неё всё равно подкосились ноги. Она прислонилась плечом к стене и несколько секунд просто дышала, глядя в пол. — Зачем? — выдохнула она наконец. — Зачем, Коко? Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — Понимаю, — тихо ответила Коко. — Лучше, чем ты думаешь. — Нет, не понимаешь! — Агатта оттолкнулась от стены и шагнула к ней, и в её голосе зазвенела та ярость, которую она так долго сдерживала. — Ты ушла среди ночи! Ты не сказала мне ни слова! Ты просто исчезла! Я проснулась, а тебя нет — ни тебя, ни твоих вещей, ничего! Три недели, Коко! Три недели я не знала, жива ли ты! Не знала, что с тобой! Не знала, где ты, с кем ты, что с тобой делают! — Я думала, так будет легче, — прошептала Коко, и слёзы наконец покатились по её щекам. — Легче? — Агатта почти выкрикнула это слово. — Кому легче?! Тебе? Мне? Ты хоть на секунду подумала обо мне, когда уходила? Хоть на секунду? — Я думала о тебе всё время! — голос Коко вдруг сорвался на крик, и Агатта замерла, не ожидая такой реакции. — Каждую секунду! Каждую минуту этих трёх недель! Я не могла спать, я не могла есть, я видела твоё лицо каждый раз, когда закрывала глаза! Я знала, что ты будешь меня искать, и я молилась, чтобы ты не нашла! Потому что если бы ты нашла... Она замолчала, запнувшись, и из её груди вырвался судорожный всхлип. — Если бы ты нашла, — продолжила она уже тише, — тебе пришлось бы выбирать. Между мной и всем, во что ты веришь. Между мной и твоей семьёй. Между мной и законом. Я не хотела ставить тебя перед этим выбором. Я не хотела, чтобы ты страдала из-за меня. Агатта смотрела на неё и чувствовала, как ярость медленно, мучительно отступает, оставляя после себя только боль. — А ты не подумала, — сказала она тихо, — Что я уже страдаю? Что хуже, чем не знать — ничего нет? Что ты оставила меня одну с этим ужасом, и я три недели просыпалась каждое утро с мыслью, что тебя, может быть, уже нет в живых? Коко опустилась на старый ящик и закрыла лицо руками. Плечи её тряслись. — Прости, — прошептала она сквозь рыдания. — Прости меня. Я знаю, что поступила ужасно. Я знаю. Но я не видела другого пути. Агатта сделала шаг к ней, потом ещё один. Опустилась на корточки рядом с ящиком, но не прикоснулась — пока нет. — Почему? — спросила она уже мягче. — Почему ты не пришла ко мне? Почему не сказала? Я бы выслушала. Я бы помогла. Ты знаешь, что я бы помогла. Коко отняла руки от лица и посмотрела на неё. Глаза у неё были красные, опухшие, и в них стояла такая безнадёжность, что у Агатты защемило сердце. — Моя мать, — сказала Коко. — Она камень. Ты знаешь. Я рассказывала тебе. — Да, — кивнула Агатта. — Ты рассказывала. — И ты знаешь, что Кифлий не смог её расколдовать. Никто не смог. Светлая магия бессильна против этого проклятия. Я ждала годы, Агатта. Годы! Я училась, я старалась, я верила, что однажды стану достаточно сильной, чтобы найти способ. Но его нет. В той магии, которой нас учат — его нет. Она снова коснулась полей шляпы, и в этом жесте было что-то почти благоговейное. — А у них — есть. У Шляпников. Они знают то, чего не знают в Башне. Они изучают магию, которую все остальные забыли или запретили. У них есть книги, формулы, свитки, которые могут помочь. И я... я не могла больше ждать. Я думала о ней — о маме — каждую ночь. О том, как она стоит там, в нашем старом доме, одна, в темноте, и не может пошевелиться, не может сказать ни слова. И я её единственная надежда. Понимаешь? Единственная во всём мире. Агатта молчала. Что она могла сказать? Что магия Шляпников опасна? Коко это знала. Что закон запрещает? Коко и это знала. Всё, что она могла сказать, было бы пустым звуком. — Ты могла прийти ко мне, — повторила она тихо. — Я бы помогла. Коко покачала головой. — Нет. Не могла. — Почему? — Потому что ты — это ты, — прошептала Коко. — Ты из семьи библиотекарей. Ты выросла в Башне. Ты знаешь закон лучше всех. Я думала... я думала, что ты посмотришь на меня и увидишь преступницу. Что ты отвернёшься от меня так же, как твоя семья отвернулась от тебя. Агатта вздрогнула, будто от удара. Вот оно. То, о чём она сама думала все эти дни. Коко боялась не просто осуждения — она боялась, что Агатта сделает с ней то же, что когда-то сделали с ней самой. — Я думала, что для тебя закон важнее, — продолжила Коко, и голос её стал совсем тихим, как шелест дождя за стенами склада. — Что ты не сможешь переступить через то, во что веришь, даже ради меня. И я не винила бы тебя за это. Правда. Я бы поняла. Ты столько пережила из-за того, что кто-то нарушил правила... Ты столько раз говорила, что закон должен быть справедливым, что магия должна служить людям, а не вредить им... Я думала, что если ты увидишь меня — в этой шляпе, с этими людьми, — ты уже никогда не сможешь смотреть на меня как раньше. Агатта закрыла глаза. Перед ней проносились картины: зал Совета, холодные лица, мать, выходящая за дверь, не обернувшись. Чужая магия в её работе. Обвинение в плагиате. Слово «позор», которое жгло её месяцами. — Знаешь, что было самым страшным тогда? — спросила она, не открывая глаз. — Когда меня изгнали. Самым страшным было не то, что меня выгнали из Башни. И не то, что семья отказалась от меня. Самым страшным было то, что никто не спросил, как всё было на самом деле. Никто не захотел выслушать. Они просто повесили на меня ярлык и ушли. Она открыла глаза и посмотрела прямо на Коко. В её взгляде больше не было ярости — только усталость и что-то ещё, очень глубокое и очень нежное. — А потом появилась ты. Ты ни разу не спросила, что я сделала. Ты ни разу не посмотрела на меня как на преступницу. Ты просто... была рядом. И я помню, как подумала тогда: «Вот человек, который не судит». Который просто любит. Без условий, без правил, без оглядки на закон. Агатта протянула руку и осторожно, почти робко коснулась лица Коко — мокрого от слёз, но такого родного. — И ты правда думала, что я теперь, после всего этого, поступлю с тобой так же, как они поступили со мной? Что я отвернусь? — Я не знала, — прошептала Коко. — Я боялась. Я так боялась, Агатта. Не того, что меня поймают, не того, что меня накажут — а того, что ты посмотришь на меня и больше не увидишь во мне человека. Что я стану для тебя чужой. — Ты никогда не станешь для меня чужой, — сказала Агатта, и её голос, обычно такой сдержанный, задрожал. — Никогда. Что бы ты ни надела. Какую бы магию ты ни выбрала. Я не могу без тебя. Я пыталась эти три недели — пыталась убедить себя, что могу. Что смогу вернуться в ателье, продолжить учёбу, делать вид, что ничего не случилось. И не смогла. Потому что без тебя всё теряет смысл. Всё. Она встала и протянула Коко обе руки. — Я не одобряю это, — сказала она твёрдо. — Я не верю Шляпникам. Я боюсь за тебя. Но я не оставлю тебя одну. Я пойду с тобой. Я помогу тебе расколдовать твою мать. И будь что будет. Коко смотрела на неё снизу вверх — заплаканная, растрёпанная, в чужой шляпе, — и в её глазах медленно загорался свет. Тот самый, который Агатта так любила и так боялась потерять. — Ты правда... ты правда это говоришь? — прошептала Коко, не решаясь поверить. — Я правда это говорю. — Но твоя семья... Башня... Если кто-то узнает... — Мне всё равно, — отрезала Агатта. — Моя семья уже отвернулась от меня. Башня уже изгнала меня. Единственное, что у меня осталось — это ты. И я не отдам тебя ни им, ни закону, ни целому миру. Коко всхлипнула и схватилась за её руки так, будто тонула, а Агатта была единственной соломинкой. Агатта рывком подняла её на ноги и заключила в объятия — крепкие, отчаянные, как будто боялась, что Коко снова исчезнет, растворится в воздухе. — Я люблю тебя, — прошептала Коко, уткнувшись лицом в её плечо. — Я так тебя люблю. Прости меня за всё. — Не за что прощать, — ответила Агатта, гладя её по спине, по спутанным волосам, по полям этой дурацкой шляпы. — Ты моя. Ты моя, слышишь? И мы справимся. Вместе. Обещаю. За стенами склада продолжал шуметь дождь. Где-то далеко, в тёплом ателье, их ждали. А здесь, в темноте и сырости, две девушки держали друг друга, и это было началом чего-то нового — страшного, неизвестного, но их общего. И этого было достаточно.