Сталь и пепел "Ад меняет декорации "

Глава 1 «НАЧАЛО» У каждой истории есть начало. У каждой боли-имя. - Стой, мразь!-хриплый, наглый крик за спиной заставил Алекса инстинктивно вжать голову в плечи. Он бежал, не разбирая дороги. Мешковатая, застиранная серая толстовка на пару размеров больше, в которую он вечно кутался, чтобы казаться незаметным, сейчас лишь мешала, хлопая по бокам. Алекс всегда был худым, немного сутулым парнем-из тех тихих задротов, чьё присутствие в классе замечают только во время переклички. На его бледном лице, уставшем от бессонных ночей за книгами и играми, сейчас застыл чистый ужас, а обычно растерянные, вечно опущенные в пол небесно-голубые глаза лихорадочно искали лазейку для побега. Короткие черные волосы растрепались от ветра, липнув к взмокшему лбу. Это превратилось в извращенный ритуал. Ни один закат в этом районе не обходился без погони, ни один рассвет-без удушающего страха. Школа давно стала для него не местом учебы, а зоной жестокого выживания. Сердце Алекса колотилось о ребра, как пойманная птица, выбивая в ушах глухой, неровный ритм. Он почти видел спасительный поворот за углом заброшенного стадиона, за которым прятались спасительные сумерки, но секундный, панический взгляд назад стал роковым. Нога зацепилась за склизкий корень старого тополя, мир резко качнулся, и сырая земля больно ударила в лицо. В рот набилась горькая дорожная пыль и знакомый, металлический вкус ржавчины-его собственная кровь из разбитой губы. Преследователи настигли его мгновенно. Крейг, задыхающийся от ярости и азарта погони, обрушился на него первым. Он выглядел безупречно, словно сошел с обложки спортивного журнала: высокий, широкоплечий, с литой мускулатурой, подчеркнутой дорогой брендовой курткой. На его глянцевом, красивом лице, привыкшем к улыбкам девчонок и одобрению учителей, сейчас горел дикий оскал хищника. Тяжелый, подкованный ботинок Крейга раз за разом с тупым хрустом впечатывался в бок Алекса, выбивая из худого тела не просто воздух, а саму волю к какому-либо сопротивлению. Алекс судорожно сжался в комок на сырой земле, отчаянно пытаясь защитить голову тонкими руками, но удары находили его везде: на онемевших плечах, бедрах, ребрах. Мир вокруг парня окончательно превратился в кошмарный калейдоскоп из ослепляющей боли, хриплого, издевательского смеха толпы и грязных подошв, безжалостно застилающих собой вечернее небо. - Хватит! Крейг, остановись, ты его реально пришибешь!-чьи-то руки из свиты наконец ухватили и оттащили вожака назад. - Туда ему и дорога!-прорычал Крейг, легко высвобождаясь и брезгливо сплевывая на землю. Он поправил свою идеальную короткую стрижку и ожёг Алекса взглядом золотистых глаз, в которых читалось абсолютное превосходство сильного над слабым.-Таким ничтожествам, как этот задрот, вообще не место под этим солнцем. Сдохнет в канаве-мир станет только чище. За что? Он ведь просто жил. Просто тихо сидел за своими книгами. Просто дышал тем же самым воздухом, что и эти золотые мальчики. Но этот мир, казалось, окончательно вычеркнул его из списка своих детей еще задолго до его рождения. Крейг резко, с бешенством оттолкнул бросившихся к нему дружков. В его руке, поймав последний луч заходящего солнца, тускло и опасно блеснуло короткое, острое лезвие складного ножа. Сорвавшись на звериный рык, он грубо схватил Алекса за короткие черные волосы, рванул вверх и заставил смотреть прямо в свои налитые праведной злобой золотистые глаза. Еще один тяжелый удар кулаком в челюсть заставил юношу захлебнуться собственной кровью и криком бессилия. - Терпеть не могу твою убогую, вечно испуганную рожу,-прошипел Крейг, приблизив свое холеное лицо почти вплотную. Холодная сталь коснулась лба Алекса. Сначала была секундная, звенящая, абсолютная пустота, в которой замер весь мир, а затем-рывок. Резкое, жгучее, безжалостное движение-и сознание Алекса взорвалось ослепительно-красным цветом. Лезвие с мерзким хрустом вспороло нежную кожу от самой брови, через скулу и до щеки, едва не задев левый глаз . Кровь толчком ударила в веко. Горячая, густая и липкая, она мгновенно залила всю левую сторону лица, полностью ослепляя и стекая в воротник мешковатой толстовки. Алекс судорожно дернулся, захлебываясь истошным криком, но пальцы Крейга, намертво вцепившиеся в его волосы, держали голову парня крепко, как железный капкан. В наступивших сумерках стадиона было слышно только тяжелое, загнанное дыхание Крейга и то, как крупные капли крови с тихим, тяжелым стуком одна за другой падают на сухую, истоптанную землю. Крейг с брезгливостью разжал кулак, и голова Алекса тяжело, безвольно упала в дорожную пыль. Победный, возбужденный смех подростков медленно затихал в отдалении, быстро сменяясь равнодушным, монотонным шумом огромного вечернего города, которому никогда не было и не будет дела до одного изрезанного, брошенного в канаве мальчишки . Алекс лежал на боку, прижимая ладонь к пылающему лицу. Кровь сочилась сквозь пальцы, смешиваясь с грязью, а его оставшийся открытым небесно-голубой глаз отрешенно смотрел на темнеющее небо Земли. Мир забрал у него всё, оставив взамен лишь это уродливое багровое клеймо, которое отныне навсегда разделит его жизнь на «до» и «после» Он попытался открыть левый глаз, но намертво слипшиеся от густой крови ресницы совершенно не слушались. Окружающий воздух казался слишком горячим и тяжелым, чтобы им можно было дышать. В этот жуткий миг весь огромный мир для него сузился до размеров одного грязного пятна под лицом. Никто не пришел на этот заброшенный стадион. Никто не окликнул его по имени. Только сухой осенний ветер тихо шелестел пожухлой травой у забора, да где-то далеко, на проспекте, лениво взвизгнули тормоза случайной машины. Алекс был один-абсолютно, окончательно, как будто его и вовсе никогда не существовало для этой безразличной вселенной. Тишина, наступившая после ухода Крейга и его преданной своры, казалась оглушительной, звенящей в ушах. Алекс долго лежал в пыли, боясь даже пошевелиться, пока сухая земля под его щекой медленно пропитывалась чем-то липким, темным и теплым. Кровь продолжала течь из рассеченной скулы, мерно пульсируя в такт его разбитому, испуганному сердцу. С трудом, преодолевая тошноту и сильное головокружение, он поднялся на колени. Мир перед глазами двоился, плыл и кренился в сторону. Левый глаз полностью залило багровым, и Алексу пришлось плотно, с силой зажать глубокую рану рукавом своей мешковатой серой толстовки. Плотная ткань рукава мгновенно потяжелела, пропитываясь насквозь и становясь в сумерках черной и влажной. При каждом малейшем движении руки онемевший рукав противно, липко чавкал, вязко прилипая к изуродованной коже и безжалостно напоминая о том, сколько именно жизни он теряет с каждой уходящей минутой. Но Алекс упрямо держался за лицо, с трудом поднимаясь на ноги. Ему нужно было вернутся домой. Каждый метр пути до дома превратился в бесконечный, кошмарный лабиринт из темных подворотен и серых переулков. Алекс судорожно жался к шершавому, холодному кирпичу стен, чувствуя, как острая крошка старого крошащегося камня больно впивается в его ободранные до крови ладони. Ему казалось, что весь этот огромный, равнодушный город превратился в одного колоссального хищника, который лениво, с сытым садизмом наблюдает из темноты за его медленной агонией. - Эй, парень, с тобой всё...-дребезжащий голос какого-то случайного старика прозвучал как оглушительный выстрел в этой вязкой, давящей тишине. Алекс даже не подумал обернуться. Ему было невыносимо страшно, что кто-то увидит его слабость. Он лишь еще сильнее, до боли в позвоночнике вжал голову в плечи, закрывая левую сторону лица насквозь промокшим, потяжелевшим рукавом толстовки. Его небесно-голубой глаз панически уставился на асфальт под ногами . Подросток физически чувствовал, как свежее, сочащееся кровью клеймо на лице жжет от жгучего, удушающего стыда в сто раз сильнее, чем от самой открытой раны. Его выставили напоказ. Его сломали. Он ускорил шаг, почти переходя на бег, спасаясь бегством от чужого, пусть даже и сочувствующего взгляда. Впереди, в конце улицы, наконец-то показался его обшарпанный подъезд-единственная нора, где можно было зализать раны. У самого порога силы окончательно покинули его. Ноги стали тяжёлыми, словно налитыми свинцом, и совершенно ватными. Родной дом никогда не был для Алекса защитной крепостью-это было просто единственное место во вселенной, где можно было плотно запереться в своей душной комнате и наконец-то больше не чувствовать на себе удушающих чужих взглядов. Дрожащими, липкими от подсыхающей крови пальцами он кое-как нащупал холодный ключ в кармане мешковатых брюк, судорожно молясь внутри себя только об одном: чтобы в длинном коридоре квартиры сейчас не было никого, кто мог бы заметить его состояние и задать лишние, жалящие вопросы. Замок со скрежетом поддался. Тяжелая дверь хрипло скрипнула, впуская израненного Алекса в кислый, спертый полумрак тесной прихожей. Из глубины кухни доносился удушливый запах пережаренного старого масла и монотонный, тяжелый, давящий шум работающего телевизора-чужие, далекие звуки жизни, в которой для него никогда не было и не предполагалось места. Алекс замер у вешалки, изо всех сил прижимая потяжелевший, насквозь пропитанный багрянцем рукав серой толстовки к разорванной щеке. Его единственный открытый небесно-голубой глаз панически уставился на обшарпанный линолеум, когда за спиной раздались тяжелые шаги. - Опять приполз?-голос ударил в спину, липкий, равнодушный и пропитанный привычным, застарелым презрением.-Чего ты застыл там как истукан? Опять в грязи извалялся, никчемность ходячая? Повернуться сложно, когда с тобой разговаривают? Алекс зажмурился, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Боль от шрама Крейга в эту секунду показалась ему почти милосердной по сравнению с ядом, который годами изливали на него те, кто должен был его защищать. Алекс не ответил. Он чувствовал, как очередная крупная капля крови, сорвавшись с его подбородка, бесшумно исчезает в пыльном ворсе старого ковра. Здесь, за этой железной дверью, его никогда не ждали-здесь его просто молча терпели, как досадную, уродливую поломку в привычном домашнем интерьере. Не оборачиваясь и не убирая промокшего рукава от щеки, он рванулся вперед по коридору. Ворвавшись в свою темную комнату, он судорожно захлопнул дверь и до упора щёлкнул хлипким внутренним замком. В гробовой тишине этот металлический звук прозвучал как выстрел-окончательный, глухой приговор, навсегда отрезающий его от остального жестокого мира, где его только что так безжалостно смешали с грязью. Тяжело дыша, Алекс на неслушающихся ногах подошёл к старому, треснувшему зеркалу на стене. Глубокая трещина рассекала мутное стекло ровно пополам. Когда он медленно, затаив дыхание, убрал окровавленный рукав серой толстовки от лица, отражение показалось ему раздробленным на две совершенно разные жизни. С одной стороны трещины осталась та жизнь, где он, наивный задрот, еще отчаянно пытался быть «нормальным» и верил в справедливость. С другой-на него теперь смотрело уродливое багровое месиво. Разорванная от брови до челюсти кожа сочилась сукровицей, а из глубины этой страшной раны отрешённо и дико блестел его единственный открытый небесно-голубой глаз. В этом лазурном взгляде больше не осталось детских слез-там застыла пугающая, леденящая пустота затравленного зверя, которого окончательно загнали в угол. В этот самый момент внутри него что-то окончательно, с сухим треском надломилось. Та самая тихая, рабская покорность, которая годами покорно помогала ему выживать под чужими ударами, в одно мгновение сгорела без остатка, оставив на дне души лишь холодный, как могильный камень, серый пепел. Алекс пристально смотрел на свое новое физическое уродство через глубокую трещину стекла и впервые в жизни не чувствовал липкого стыда. Страх ушел. Осталась только ледяная, хирургически точная и расчётливая ненависть к этому миру. Его небесно-голубые глаза остекленели, наливаясь той самой пугающей лазурной пустотой, которая вспыхнула ярким огнем, в темной комнате. - Если я для вас всех-лишь никчемный мусор...-едва слышно, зловеще прошептал он своему раздробленному отражению, и рваные края раны на щеке натянулись.-То я стану именно тем гнилым мусором, от которого вы все рано или поздно задохнетесь. За тонкой деревянной дверью комнаты в коридоре послышался тяжелый, покачивающийся шаг отца и очередной, привычный поток пьяных, грязных ругательств, летящих в его адрес. Но Алекс больше не вздрагивал. Он даже не повернул головы в сторону двери. В его новой, личной внутренней бездне прямо сейчас стало слишком тихо и пусто, чтобы продолжать бояться этого ничтожного человеческого шума. Он взял с полки старый флакон с перекисью водорода и, не дрогнув ни единым мускулом лица, прижал пропитанную вату к сочащемуся кровью шраму. Боль была настоящей, но она больше над ним не властвовала. Когда шаги за дверью наконец затихли, сменившись тяжелым, хриплым храпом из родительской спальни, Алекс не стал зажигать свет. В его комнате воцарился серый, зыбкий сумрак, разрезаемый лишь тусклым сиянием уличного фонаря из окна. Щека горела, пульсируя тупой, изматывающей болью. Разорванная кожа стянулась, а перекись водорода оставила на бледной скуле белесые, засохшие потеки. Но Алекс словно не замечал этого. Он сел на кровать, подтянув колени к груди, и открыл старый, потертый ноутбук. Экран моргнул, залив комнату холодным лазурным светом, который отразился в его усталых небесно-голубых глазах. Сложные виртуальные стратегии и книги по военной тактике всегда были его единственной, надёжной броней от реальности. На Земле его считали замкнутым, бесполезным задротом, не умеющим постоять за себя . Никто не знал, что пока его сверстники гуляли на улицах и упивались своей подростковой силой, Алекс часами, забывая о сне, препарировал логику масштабных игровых кампаний. Он до мельчайших деталей анализировал чужие ошибки, просчитывал ходы противников наперед и изучал, как из-за одной неверной детали рушатся самые мощные оборонительные союзы . Его разум работал как безупречный, холодный механизм, архивируя схемы обманных маневров и психологию ведения войн в условиях, когда враг превосходит тебя числом. Он искал в этих виртуальных хрониках ответы на вопросы, которые не мог решить в реальной жизни. «Сила-это лишь иллюзия»,-читал он, бережно ведя пальцем по экрану, пока на обожженную щеку падала тень от капюшона.-«Истинный победитель бьет не в лоб, а заманивает врага в ловушку, используя его собственную гордыню. Тот, кто умеет выжидать-забирает всё». Алекс горько усмехнулся. В этой грязной, тесной комнате, пахнущей лекарствами и одиночеством, эти строки казались нелепой сказкой. Но его израненный разум впитывал их как губка. Он засыпал прямо перед светящимся монитором, положив голову на согнутые руки. Подросток бережно баюкал в себе эту новую, ледяную и расчётливую ненависть. Он не подозревал, что эта мучительная ночь-последняя в его человеческой жизни. И что завтра все эти «бесполезные» тактические навыки, накопленные за годы сидения в темноте, станут его главным, смертоносным оружием в мире, который уже приготовил для него свои золотые цепи. *** На следующее утро Алекс надолго замер перед тусклым, покрытым пятнами зеркалом в прихожей. В блеклом свете одинокой пыльной лампочки свежий шрам на левой щеке выглядел по-настоящему жутко: припухшие, воспаленные края кожи, багровая, сочащаяся сукровицей корка, уродливой змеей тянущаяся от самой брови, через скулу и до челюсти. Пахло перекисью и запекшейся кровью. Заклеивать это месиво пластырем он принципиально не стал -белая полоска лишь сильнее, как мишень, подчеркнула бы для всех его позорный статус жертвы. Алекс просто поглубже натянул на голову капюшон своей неизменной серой толстовки, стараясь полностью раствориться в холодном, сыром утреннем тумане. Этот туман, пахнущий мокрым асфальтом и выхлопными газами, сегодня казался его единственным безмолвным союзником. В школьных коридорах, залитых неоновым, мертвенно-белым светом ламп, вокруг него мгновенно образовалась мертвая зона. Плотная, давящая тишина следовала за ним по пятам, как верный пес. Вчерашний издевательский смех толпы сегодня сменился липким, трусливым шепотом, который змеями вился за его спиной. -О, смотрите-ка, кто приполз! -громкий, сытый голос Крейга полоснул по ушам, мгновенно вырывая Алекса из его защитного оцепенения. Крейг стоял у окна, солнце подсвечивало его золотистые волосы и безупречную форму, делая его похожим на сияющего принца подворотни. -Наш местный дохляк обзавёлся боевым раскрасом. Теперь ты похож на побитую, облезлую собаку ещё больше, Алекс. Крейг победно, широко огляделся по сторонам, ожидая привычного шквала хохота, но в этот раз смех его своры был жиденьким, неловким и быстро угас. Рассеченное лицо Алекса выглядело слишком серьезно, слишком глубоко и «по-настоящему» для обычной школьной драки . От него веяло чистой, неприкрытой поножовщиной. Алекс промолчал, даже не подняв своих небесно-голубых глаз от грязного пола . При малейшей попытке по привычке сжать челюсти подсохшая, стянутая корка на щеке резко натянулась, причиняя острую, пульсирующую и отрезвляющую боль . Он молча проскользнул в класс и забился за самую дальнюю, покрытую царапинами парту в углу, физически чувствуя себя уродливым экспонатом в кунсткамере. На уроках учителя смотрели строго сквозь него. Они аккуратно, трусливо обходили взглядом багровую рваную полосу на его лице, словно это была заразная, смертельная болезнь. Общество окончательно и безвозвратно вычеркнуло его из списка живых еще до звонка на первый урок Но даже в этом глухом, затхлом углу класса его не оставили в покое. Гул урока внезапно отрезало, когда кто-то сзади с силой ткнул его в спину тонким, бритвенно-острым металлом. Это была Эльза. Настоящий, породистый монстр в юбке: ослепительно яркая, пугающе, безупречно красивая и абсолютно безжалостная. У её влиятельной семьи были безграничные деньги и власть, а в тех кругах, где правили её родители, любые человеческие границы дозволенного стирались и превращались в прах. В школьных туалетах о ней испуганно шептались самое жуткое: мол, в своей закрытой домашней лаборатории она коллекционирует заспиртованные части тел своих живых «игрушек» и тайком хранит в стеклянных банках настоящие человеческие эмбрионы. Остриё стального циркуля медленно, с почти любовным, садистским наслаждением очертило его правую лопатку прямо сквозь плотную ткань серой толстовки. Алекс мгновенно замер, превратившись в камень и боясь сделать даже малейший вдох. Шлейф её дорогих французских духов -тяжелый, приторный и удушливо сладкий, как аромат свежих лилий на кладбище -мгновенно забил ему легкие, вызывая глухую, подступающую к горлу тошноту. -Кажется, кто-то из вас, мальчиков, обещал подарить мне его «голубые яблоки», а не кромсать и уродовать ценный товар, -лениво, с легким разочарованием бросила Эльза сидевшему впереди Крейгу. Тот мгновенно, на глазах у всего класса съёжился, вжав плечи и в секунду превращаясь из свирепого школьного хищника в испуганную, побитую шестерку, знающую свое место. -Не дёргайся, задрот, -горячо выдохнула Эльза прямо в левое ухо Алексу, обдав его кожу холодом. Её голос был вкрадчивым, гладким и мягким, как дорогой шелк, которым бесшумно душат жертв в темноте. -Я ещё до конца не решила, с какой именно стороны подрезать твою кожу, чтобы твои небесно-голубые глаза смотрелись в моей личной коллекции идеально. Она резко, с оттяжкой вонзила остриё циркуля ему в спину -не слишком глубоко, но с хирургической точностью, достаточной для того, чтобы холодная сталь нащупала живой нерв. Алекс судорожно дернулся, по его телу мертвенной волной прошлась судорога, а по позвоночнику вниз мгновенно потекла тонкая, горячая и липкая струйка крови. В этот жуткий миг он чувствовал себя жалким, пойманным насекомым, которое заживо, с хрустом пришпиливают ржавой иголкой к картонке. Именно в эту секунду, глядя на стыдливо отвернувшихся одноклассников, Алекс окончательно понял: в этом мире для него нет спасения. Люди вокруг -не просто испуганные, равнодушные зрители. Они -безмолвные, верные соучастники этого медленного, мучительного вскрытия его жизни. С резким скрипом двери и появлением учителя класс мгновенно затих, оборвав шепотки. Пожилой педагог, от которого за версту пахло кислым табачным дымом и застарелым мелом, обвёл притихших учеников строгим взглядом поверх очков и направился прямиком к последней парте Алекса. На сочащуюся кровью рану в его спине учитель даже не посмотрел. -Боже, Алекс, сколько можно повторять одно и то же: на моём уроке волосы должны быть опрятно собраны! Или вообще постригись покороче, ну куда это годится? Учитель с раздражением достал из кармана пиджака тугую, грязную белую резинку. Абсолютно не спрашивая разрешения, он грубо перехватил растрепанные черные пряди парня и с силой стянул их в небрежный пучок на затылке. Мужчина делал это с подчеркнутым, демонстративным отвращением, морща нос, будто прикасался руками к чему-то липкому и зачумленному . -Ну вот, совершенно другое дело. Хоть на нормального человека стал похож... Учитель резко затянул тугой узел у самого основания черепа. Затянул так сильно, что бледная кожа на лбу и висках Алекса судорожно натянулась, безжалостно обнажая скрытое до этого багровое клеймо Крейга. Свежий шрам мгновенно отозвался дикой, резкой, стреляющей болью, словно холодное лезвие складного ножа прямо сейчас снова с хрустом вошло в его живую плоть. Перед его небесно-голубыми глазами на секунду вспыхнули кровавые искры . Учитель, внезапно разглядев масштабы изуродованного лица, испуганно ахнул и брезгливо отшатнулся назад. Он начал судорожно, нервно вытирать свои испачканные пальцы о серые брюки, словно панически боялся, что проклятие позорного изгоя передастся ему физически через это мимолетное касание. Ему не было жаль избитого ребенка. Ему было противно. В классе под мертвенным светом неоновых ламп повисла такая звенящая, гробовая тишина, что Алекс отчетливо слышал собственное рваное, свистящее дыхание и мерный, тихий шелест страниц учебника в тонких пальцах Эльзы за спиной. Ловушка захлопнулась окончательно. Весь этот мир, от школьной шпаны до взрослых, единогласно признал его куском мусора «Смотри, смотри на меня внимательнее», -мертвым, ледяным эхом пронеслось в голове у Алекса. Он упрямо не моргал, хотя судорожно вытянутая на затылке кожа мешала векам и заставляла глаза слезиться под неоновым светом. «Это ведь именно то, чего вы все так долго хотели? Теперь моё уродство снаружи совпадает с тем уродством, что гниёт у вас внутри. Уродство к уродству». Он отчетливо, кожей чувствовал на своем затылке обжигающий, почти физически осязаемый взгляд Эльзы . Она не просто смотрела -она препарировала его своим стеклянным взором, словно ученый, разглядывающий редкого паразита под линзой микроскопа. Для неё этот страшный шрам не был трагедией или чужой болью, он был ценным дефектом на живой ткани, который делал «товар» в её глазах только интереснее и уникальнее. -Это... это что еще такое? -наконец выдавил из себя учитель, и его голос, пахнущий табаком, заметно дрогнул. Но не от сочувствия или ужаса, а от какого-то брезгливого, ханжеского возмущения. -Алекс, я неоднократно предупреждал: в нашей образцовой школе не место... подобным зрелищам! Ты выглядишь абсолютно неподобающе. Ты пугаешь класс своим видом! -Я просто упал, -серо, безжизненной маской ответил Алекс. Его голос прозвучал чуждо, сухо и глухо, словно принадлежал не испуганному подростку, а кому-то, кто уже очень давно сдался и перестал бороться. На губах всё еще оставался соленый вкус запекшейся ржавчины. -Упал? -учитель нервно, дрожащими пальцами поправил очки на переносице, стараясь ни в коем случае не смотреть на сочащуюся багровую корку. -Упасть можно на колено или ободрать локоть, а это... это похоже на самую настоящую поножовщину в подворотне! Живо в медпункт. И не возвращайся в класс, пока не приведешь свое лицо в порядок. Я не позволю тебе превращать мой урок в анатомический театр! Алекс медленно, преодолевая страшную тяжесть во всём теле, поднялся из-за парты. Каждое малейшее движение отдавалось новой острой вспышкой боли в спине, где стальное остриё циркуля Эльзы недавно нашло живой нерв. Тугая, грязная резинка на затылке безжалостно, до предела тянула кожу лица, выставляя его сочащееся кровью уродство на всеобщее обозрение класса, как позорное знамя его тотального одиночества «Медпункт...» -горько, с ледяным презрением усмехнулся он про себя, судорожно сметая разбросанные тетради в старую сумку. «Будто в этом убогом здании есть хоть один бинт, способный исцелить от человеческой ненависти. Будто обычная перекись может выжечь из моей души то мерзкое уродство, которое вы все во мне только что поселили». Когда он медленно, не поднимая головы, проходил мимо парты Эльзы, она нарочно, с ленивой грацией хищника выставила вперед свою изящную ногу в дорогой туфле. Алекс сильно пошатнулся, его сапог скользнул по натертому линолеуму, и он едва не влетел лицом в острый угол лакированного шкафа. В самый последний момент, чудом восстановив равновесие, он удержался на ногах. По классу прокатился тихий, издевательский смешок, но Алекс даже не обернулся на её торжествующее, приторное хихиканье. Вместо этого он прямо посреди прохода сделал то, чего абсолютно никто в этом кабинете от него не ожидал. Он медленно поднял руку и с силой сорвал тугую, врезавшуюся в кожу резинку с волос. Тонкий, резкий звук лопнувшего латекса прозвучал в мертвой тишине класса как выстрел. Как окончательная, жирная точка. Черные пряди мгновенно, тяжелым занавесом упали на его бледное лицо, надежно пряча от чужих брезгливых глаз сочащийся багровый шрам. Алекс толкнул тяжелую дверь и вышел в пустой, залитый холодным неоновым светом коридор, ни разу не обернувшись назад. На каком-то глубоком, интуитивном уровне он уже точно знал: в этот душный кабинет он больше не вернется никогда. Карта его земной жизни была разыграна до конца. -Не задерживайся в коридоре, милый... -ласково, почти интимно пропела Эльза ему вдогонку. Её голос был настолько тихим, что его уловил только он один, прямо перед тем, как дверь за его спиной захлопнулась. -Я ведь ещё не дорисовала свою идеальную схему на твоей лопатке. Он шел по гулкому, бесконечному школьному коридору. Шаги отдавались в ушах глухими ударами, а под тканью толстовки спина в месте укола циркуля горела настоящим, чистым огнем. Земля под его ногами казалась зыбкой, словно само пространство вокруг него начало медленно истончаться, готовя его к чему-то огромному, неизбежному и пугающему. Перед глазами всё сильнее плыло -от подступающей тошноты и ясного, леденящего осознания, что Крейг вчера зашёл слишком далеко. Это ведь и близко не было обычной пацанской дракой. Крейг просто хладнокровно хотел посмотреть, насколько глубоко войдет тонкое, бритвенно-острое лезвие канцелярского ножа в человеческую плоть, прежде чем Алекс истошно закричит от боли. Алекс тогда не закричал. Он вытерпел. Белая пластиковая дверь медпункта в конце коридора встретила его холодным, бездушным блеском таблички: «Прием окончен. Обратитесь к дежурному администратору». Алекс судорожно дернул ручку. Заперто. Словно весь этот мир заколотил перед ним последние окна. Тяжело выдохнув, Алекс бессильно прислонился лбом к прохладному, гладкому пластику двери. Этот мимолетный холод немного унимал яростную пульсацию в разорванной щеке, но внутри его груди всё равно клокотало что-то совершенно чужое, темное, пугающее. Из горла вырвался сухой, надломленный и пустой смешок. «Конечно... -подумал он, чувствуя, как шрам стягивает кожу. -В этой образцовой школе лечат только тех, у кого есть золотая страховка и влиятельный папа в совете директоров. Моя изрезанная рожа в их премиальную страховку явно не вписалась». Он медленно, держась за стену, опустился на узкую, обтянутую дерматином кушетку в пустом коридоре. Стерильная тишина, пахнущая хлоркой и чистящими средствами, физически давила на уши. В частных элитных школах тишина всегда была слишком дорогой, искусственной и совершенно беспощадной к тем, у кого нет власти. «Полиция? -Алекс прикрыл свой единственный открытый небесно-голубой глаз ладонью. -И кому я здесь скажу? Учителю, который брезгливо вытирает руки о брюки после прикосновения ко мне? Или директору школы, который каждое божье утро заискивающе жмет руку отцу Крейга на парковке?» Подросток слишком хорошо понимал суровые правила этой жизни: если он сейчас послушно пойдет к администратору, начнется долгий бюрократический ад. Приедет патруль, снимут формальные показания, поднимут шум, а потом Крейг и его преданная компания устроят ему такую финальную зачистку, что вчерашний нож покажется высшей милостью. В этой циничной, выверенной до миллиметра социальной пищевой цепочке Алекс был всего лишь бесправным планктоном. Существом, чьё уничтожение никого во дворце этой школы не волновало Внезапно в самом конце бесконечного, пустого коридора с глухим грохотом хлопнула тяжелая дверь. Звук приближающихся каблуков -резкий, ритмичный, пугающе четкий, как удары кожаного хлыста -гулким эхом разнёсся под высокими стерильными сводами потолка. Алекс даже не подумал обернуться. Ему не нужно было смотреть назад. Он слишком хорошо, до дрожи в позвоночнике знал этот надменный, уверенный звук. В руках у нее не было ни школьной сумки, ни учебников -только тот самый стальной циркуль с бритвенно-острым концом. Она лениво, с пугающей грацией вертела его между своих длинных, тонких и бледных пальцев -ловко, привычно, точно профессиональный фокусник, играющий блестящей монетой. Тонкое стальное остриё циркуля каждую секунду ловило и отражало холодные, мертвенные блики люминесцентных ламп, висящих над кушеткой. -Какая досадная неудача, -вкрадчиво пропела она, и в этой пустой, беспощадной тишине её высокий голос казался слишком громким, почти торжествующим. -Наша школьная спасительница в белом халате, кажется, досрочно ушла пить свой латте. А ведь ты так отчаянно надеялся на чистый пластырь и доброе слово, правда, Алекс? Она сделала еще один плавный шаг ближе. Облако её приторных, удушливо-сладких французских духов, пахнущих кладбищенскими лилиями, мгновенно тяжелым саваном накрыло его, полностью вытесняя въевшийся запах дешевой хлорки и застарелой школьной пыли. Эльза чуть склонила безупречную голову набок, с неподдельным интересом разглядывая его изуродованное лицо с таким выражением лица, будто оценивала глубокую трещину на антикварном, дорогом фарфоре. На её губах блуждала мягкая, леденящая улыбка кукловода. -Знаешь... -она медленно, с металлическим скрежетом коснулась остриём циркуля лакированного края кушетки, совсем рядом с его онемевшим бедром. -Крейг -обычный тупой мясник. У него абсолютно нет вкуса и чувства стиля. Он безнадежно испортил линию на твоём лице. Но я... я ведь могу всё исправить, Алекс. Сделать её более... эстетичной. Идеально симметричной. Она наклонилась еще ниже, и Алекс сквозь занавес своих черных волос увидел, как её прозрачные, пустые глаза зажглись тем самым фанатичным, исследовательским огнем, от которого у него внутри всё сжалось от первобытного ужаса. Она была готова продолжить своё вскрытие прямо здесь, на этой дерматиновой кушетке, под равнодушное гудение неоновых ламп Она медленно протянула свою бледную руку и, прежде чем Алекс успел инстинктивно отпрянуть, тонкими кончиками пальцев коснулась здоровой, правой части его лица. Ее кожа была неестественно, пугающе ледяной -не как у обычного человека, просто зашедшего в теплое здание с промозглой улицы, а как у застывшего покойника, которого только что вытащили из глубокого подвального льда. Алекс невольно вздрогнул от этого мертвенного прикосновения. -Знаешь, почему этот уютный медпункт сейчас так удачно закрыт? -вкрадчиво прошептала она почти ему в губы. В этот миг её темные зрачки начали стремительно, безумно расширяться, практически полностью поглотив радужку и превращая её безупречные глаза в два бездонных, абсолютно черных провала, в которых не было ни капли человеческого сострадания. -Потому что я лично вежливо попросила нашу милую медсестру зайти в архив на нижнем этаже. На целых полчаса, чтобы перебрать старые карточки. Нам ведь абсолютно никто не должен мешать, правда, Алекс? Алекс судорожно попытался отшатнуться в сторону, но жесткая деревянная спинка кушетки больно, до хруста врезалась в его раненые лопатки, ограничивая всю его вселенную до размеров этого узкого дерматинового сиденья. Бежать было физически некуда. Эльза монолитной тенью нависла над ним, и её холодная, пахнущая лилиями ладонь резко переместилась на его подбородок. Она с силой впилась тонкими пальцами прямо в кость, намертво фиксируя его голову с невероятной силой настоящих стальных тисков. -Крейг -законченный, безмозглый идиот, -ядовито прошипела она прямо в его лицо, обдавая кожу своим морозным дыханием. -Он совершенно не умеет ценить редкие вещи. Он всегда ломает мои лучшие игрушки гораздо раньше, чем я успеваю с ними как следует наиграться. Ты только посмотри на этот срез на твоей щеке... какой он рваный, грязный, неаккуратный. Фу. Это не высокое искусство, Алекс. Это примитивная мясная лавка. Она медленно, с наслаждением поднесла сверкающий циркуль к его застывшему лицу. Тонкое, бритвенно-острое стальное остриё замерло всего в одном крошечном миллиметре от его правого, здорового небесно-голубого глаза. В идеальном, зеркальном отражении стали Алекс отчетливо увидел свое собственное, бледное, перекошенное от первобытного ужаса лицо и её совершенно спокойную, хищную, торжествующую улыбку кукловода, готовящегося сделать первый, идеальный надрез. Она медленно, не разжимая стальной хватки на его подбородке, вытащила из кармана пиджака белоснежный, безупречно чистый кружевной платок, пахнущий всё теми же приторными кладбищенскими лилиями. Алекс на одно безумное, глупое мгновение понадеялся на крупицу человечности, но Эльза лишь брезгливо, с силой прижала дорогое кружево к его багровой, сочащейся корке на щеке. Она и не думала вытирать кровь -она намеренно, глубоко вдавливала плотную ткань прямо в рваную рану, с почти религиозным наслаждением наблюдая, как из-под белоснежных нитяных узоров медленно, толчками проступают свежие, ярко-алые капли. Алекс судорожно стиснул зубы -так сильно, что в напряженной челюсти что-то глухо и болезненно хрустнуло. Перед его небесно-голубыми глазами тяжелыми волнами поплыли огромные красные и черные пятна, но он упрямо не издал ни единого звука. Это его каменное, глухое молчание, до краев полное первобытной ненависти и дикой боли, отозвалось внутри Эльзы почти экстатическим, безумным восторгом кукловода. Её зрачки расширились еще сильнее. -О, ты такой тихий, задрот... -восхищенно, прерывисто выдохнула она, и её внезапно горячее от возбуждения дыхание смешалось с ледяным, трупным холодом её пальцев на его коже. -Моя самая любимая порода. Знаешь, почему я на самом деле попросила медсестру уйти? Я просто безумно хотела посмотреть на это вблизи. Без глупых свидетелей. Без этой убогой вони больничных антисептиков. Только ты, я и эта твоя... пугающая, несовершенная красота. Она медленно, с легким скольжением убрала испачканный платок от его лица. На тонком дорогом кружеве теперь расплылось уродливое алое пятно, удивительно похожее на экзотический, хищный цветок. Эльза удовлетворенно хмыкнула и снова взяла в руки циркуль. Тонкая стальная игла замерла в одном миллиметре от его широко открытого правого глаза. Алекс, затаив дыхание, отчетливо видел каждую микроскопическую зазубринку на холодном металле. В мертвой, звенящей тишине длинного школьного коридора теперь было слышно только то, как бешено, на грани разрыва колотится его собственное испуганное сердце, и как где-то далеко, за тремя закрытыми дверями, монотонно и глухо капает кран в пустом, заброшенном архиве. Пространство вокруг кушетки начало вибрировать, словно воздух превратился в жидкое стекло. Ловушка захлопнулась. Время на Земле для Алекса подошло к своему абсолютному концу. -Если я сейчас аккуратно добавлю сюда пару своих собственных штрихов... -Эльза чуть склонила безупречную голову набок, с эстетическим восторгом любуясь его застывшим страхом. -Наш тупой Крейг даже не заметит разницы, когда увидит тебя завтра. Все вокруг подумают, что это его грязная работа. Но мы-то с тобой будем точно знать истинную правду, верно? Это будет наш маленький, интимный секрет. Алекс судорожно вдыхал воздух, чувствуя, как приторный, удушливо-сладкий шлейф её дорогих французских духов, пахнущий увядающими, гниющими цветами в закрытом каменном склепе, полностью выжигает ему легкие, вызывая спазмы в горле. -Зачем?.. -тихо, сквозь набившийся в рот вкус ржавчины выдавил он, упрямо глядя на неё своим единственным открытым глазом. -Зачем тебе всё это? Эльза искренне, звонко рассмеялась. Её смех был пугающе чистым, серебристым, как звон хрустальных бокалов, и при этом абсолютно, совершенно лишенным малейшего человеческого тепла. От этого звука под неоновыми лампами коридора становилось физически холодно. -Потому что я просто могу это сделать, Алекс, -ласково, как слабоумному, объяснила она, и её пальцы еще сильнее сжали его подбородок. -В этом стерильном здании, в этом фальшивом городе -я закон. Моя семья владеет всем, что ты видишь вокруг. А ты... ты для меня просто удобный расходный материал. И именно сегодня я решу, оставить ли тебя для своей коллекции целиком, или начать медленно разбирать по частям прямо здесь, на этой кушетке. Алекс физически чувствовал, как бритвенно-острая стальная игла циркуля уже едва заметно, коварно касается нежной кожи его нижнего века. Леденящий металл, замерший у самого зрачка, безмолвно обещал ему вечную тьму, и в какой-то неуловимый миг внутри его сознания что-то окончательно, с сухим треском разлетелось в щепки. Это больше не был привычный, парализующий страх. Это был яростный, оглушительный гул -словно многолетняя, крепкая плотина его бесконечного терпения наконец-то с треском поддалась бешеному напору скопившейся внутри черной, ядовитой воды. Первобытный инстинкт самосохранения, который годами покорно дремал на самом дне его души под толстыми слоями рабской покорности, отличных оценок и стипендиального прилежания, внезапно вырвался наружу колючим, раздирающим грудь комом. Его небесно-голубой глаз под стальным остриём циркуля внезапно вспыхнул такой дикой, ледяной и смертоносной ненавистью, что Эльза на долю секунды замерла, уловив эту перемену. Вся его прошлая жизнь на Земле сгорела. Ловушка была готова взорваться. -Закон?.. -хрипло, на самом выдохе переспросил он, и в его сухом голосе впервые за всё это кошмарное утро не было ни единой капли прежней рабской дрожи. Эльза на долю секунды замерла, удивленно, едва заметно вскинув безупречные брови. Она годами привыкла к жалким мольбам, к судорожным, рваным вдохам и слезам на полу, но никак не к этому ледяному, абсолютному спокойствию, которое вдруг плотными волнами начало исходить от её изрезанной «игрушки». Алекс упрямо смотрел прямо на бритвенное остриё циркуля перед своим зрачком, и его единственный открытый небесно-голубой глаз в этот роковой миг отразил не холодный металл ламп, а что-то бесконечно глубокое, темное и багровое, как запекшаяся кровь на его рассеченной щеке. Он больше не анализировал. Он просто рванулся всем телом вперед, собирая последние крупицы сил, чтобы сбросить её ледяную, трупную хватку со своего подбородка. -Хватит! -хриплый, яростный крик мертвым комом застрял в сожженном горле. Алекс вслепую, судорожно толкнул её обеими руками в плечи, желая просто создать между ними хоть какую-то дистанцию, но его онемевшие пальцы соскользнули по гладкому, дорогому шелку её белоснежной блузки. В ту же секунду в пустом коридоре раздался резкий, оглушительный и мерзкий треск. Тонкая, элитная ткань, не выдержав этого отчаянного, дикого рывка, с треском разошлась от самого воротника до груди, безжалостно обнажая её бледную, мертвенно-белую кожу и дорогое кружево нижнего белья. Весь мир вокруг них на мгновение окончательно замер, превратившись в жидкое стекло. Оглушительная, стерильная тишина школьного коридора впитала в себя этот треск рвущегося шелка, мгновенно превратив его в неминуемый, страшный смертный приговор для задрота. Алекс застыл на кушетке, тяжело дыша и не в силах опустить свои дрожащие руки. Его пальцы всё ещё физически помнили это скользкое, обманчивое тепло дорогой импортной ткани. Из-под занавеса упавших на лицо черных волос он отчетливо видел, как на бледной, почти фарфоровой груди Эльзы, прямо над порванным кружевом, бешено, судорожно запульсировала тонкая синеватая вена -единственный живой признак того, что под этой безупречной маской школьной идеальности скрывается самый настоящий, первобытный демон, готовый разорвать его на части. -Ты... -ядовито, прерывисто выдохнула она прямо ему в лицо. В этом тихом шепоте было столько концентрированной, породистой злобы, что, казалось, сам стерильный воздух вокруг неё мгновенно начал физически горчить. -Ты, жалкий, нищий стипендиат, реально решил, что имеешь право меня трогать? Своими грязными, плебейскими руками? Она сделала резкий шаг вперед, даже не пытаясь испуганно запахнуть разорванные края белоснежной блузки. Напротив, она с вызовом выставила свою поруганную гордость напоказ, как неопровержимое, кровавое доказательство его стопроцентной вины перед всем миром. Расстояние между ними сократилось до опасного предела: Алекс кожей чувствовал удушливый жар её ледяного гнева и всё тот же приторный, кладбищенский запах лилий, который теперь сквозь пелену страха казался ему отчетливым, металлическим запахом свежей крови. -Теперь, Алекс... -прошипела она, медленно, с наслаждением поднимая остриё стального циркуля к его беззащитному горлу, прямо к пульсирующей артерии. -Я не просто заберу твои «голубые яблоки» для коллекции. Я заберу абсолютно всё, что ты до сегодняшнего дня наивно называл своей жалкой жизнью. Ты ведь даже близко не представляешь, ничтожество, насколько дорого стоит этот кусок импортного шелка. -А теперь смотри на меня, мусор, -прошептала она, и на её бледных губах внезапно расцвела змеиная, торжествующая улыбка кукловода. -Как ты думаешь, кому единогласно поверит школьная комиссия и директор? Парню из неблагополучной семьи с криминальной поножовщиной на лице, который «зверски набросился» на дочь главного спонсора в пустом коридоре... или мне? Она медленно, не сводя с него взгляда, с пугающим садистским наслаждением резко рванула воротник блузки еще сильнее вниз. Сухой, резкий треск рвущейся ткани в мертвой тишине прозвучал как выстрел финального приговора. -Одной твоей убогой стипендией ты за этот позор не расплатишься до конца дней, -тихо прошептала она. В эту секунду её глаза на миг стали совершенно прозрачными, как жидкое стекло, стеклянными и абсолютно лишенными всего человеческого . -Ты сядешь в тюрьму, Алекс. Сгниёшь за решёткой. Или... ты прямо сейчас согласишься стать моей личной вещью официально. Понимаешь меня? Клеймо от Крейга на твоей щеке -это было только самое начало. Я поставлю своё собственное имя на твоей сломанной душе. Резкий, издевательский, пронзительный свист сзади мгновенно разрезал стерильный воздух коридора, как повторный удар хлыста. Алекс судорожно вздрогнул всем телом, физически чувствуя, как ледяной, липкий пот крупными каплями медленно стекает вниз по его напряженному позвоночнику, прямо к ране от циркуля. -О-о-оу… А наш забитый дохляк-то, оказывается, с зубами! -Крейг стоял всего в пяти метрах от кушетки, вальяжно и нагло привалившись широким плечом к шершавой стене. Его безупречное лицо было искажено оскалом дикого, садистского восторга -он мгновенно, как цепной пес, почуял запах новой, еще более грязной и кровавой игры. -Решил компенсировать вчерашний шрам за счет нашей школьной королевы, Алекс? Ну ты и камикадзе, парень. Тебе жить надоело? Алекс лихорадочно, задыхаясь от нехватки воздуха, переводил свой единственный открытый небесно-голубой глаз с безумной, торжествующей змеиной улыбки Эльзы на сытое, предвкушающее лицо Крейга. Пальцы Крейга уже медленно, с хрустом сжимались в тяжелые кулаки. Подросток физически, до тошноты ощутил, как длинные стены школьного коридора под мертвенным гудением ламп начали стремительно сужаться, превращаясь в ту самую душную, железную клетку, из которой для него больше не существовало ни одного выхода. В этом циничном, прогнившем насквозь земном мире его правда не имела ровным счетом никакого значения. Здесь имели значение только дорогой импортный шелк, огромные деньги её родителей и первобытное право сильного. В глазах Крейга и всей школы он уже был приговорен к уничтожению. И вдруг... весь оглушительный, давящий шум в его ушах резко, в одну секунду затих. Липкий, удушающий страх, который еще мгновение назад заставлял испуганное сердце бешено биться о ребра, внезапно испарился без следа, оставив после себя лишь ледяную, звенящую и хрустальную ясность ума. Алекс медленно посмотрел на глубоко разорванную блузку Эльзы, на её торжествующий, змеиный оскал кукловода, на вальяжную, наглую позу Крейга у стены -и впервые в жизни увидел их истинную суть. Не как всесильных хозяев своей судьбы, а как мелких, уродливых чудовищ, неловко маскирующихся под идеальных людей . -Ну что, дохляк, -Крейг сделал тяжелый шаг вперед по линолеуму, с сухим скрежетом хрустнув костяшками пальцев. Его золотистые глаза блестели от предвкушения. -Теперь ты не просто урод со шрамом на всю морду. Теперь ты -конченый преступник. Как сам думаешь, сколько недель ты продержишься на малолетней колонии с такой убогой рожей? Алекс не ответил. Он медленно, плавно опустил свои дрожащие руки вдоль тела. Его лазурный взгляд из-под черных волос стал абсолютно неподвижным, тяжелым и глубоким, как заброшенный колодец. В эту самую секунду он навсегда перестал быть частью их циничной «пищевой цепочки». Он просто молча вышел из игры, в которую они насильно заставляли его играть всю его сознательную жизнь. «Это конец», -отчетливо, без единой эмоции подумал Алекс. И в ту же микросекунду эта простая мысль принесла ему странное, почти пугающее, баюкающее облегчение. Ему больше не нужно было судорожно притворяться «нормальным» среди этих монстров, не нужно было позорно прятать свежий шрам под капюшоном или пытаться заслужить жалкую похвалу у брезгливых учителей. Этот прогнивший мир сам с силой вытолкнул его за свой край. Он медленно поднял голову и посмотрел Крейгу прямо в лицо. Не снизу вверх, как побитая, облезлая собака, ждущая нового пинка, а ровно, тяжело, в упор. Его единственный открытый небесно-голубой глаз под мертвенным неоновым светом ламп был абсолютно сухим и неподвижным. -Да, -тихо, но удивительно весомо произнес Алекс, и его серый голос больше не издал ни единой рабской дрожи. -Это действительно конец. Но только не мой. В ту же секунду далекий звук капающего крана в архиве замолк. Время вокруг кушетки остановилось. Люминесцентные лампы над их головами забрили яростным, нестерпимым золотым светом, готовые взорвать эту реальность в клочья. Крейг запнулся на полушаге, нелепо застыв со сжатыми кулаками и будучи полностью сбитым с толку этим мертвым, ледяным тоном задрота. Эльза на мгновение тоже перестала торжествующе улыбаться, опасно сузив свои прозрачные глаза. В пустом, длинном коридоре школы внезапно стало так оглушительно тихо, что отчетливо слышно было, как за мутными стеклами окон яростно завывает поднявшийся ветер, принося с собой тяжелый, влажный запах далекого и совершенно чужого грозового фронта. Эльза коротко посмотрела на Крейга, и на самом дне её зрачков мелькнуло нечто по-настоящему пугающее -холодный, безжалостный расчет игрока, который без тени сомнения идет ва-банк. Она медленно, почти грациозно сжала свой бледный кулак и с глухим, резким замахом нанесла себе сокрушительный удар прямо в переносицу. Алекс судорожно отшатнулся в сторону, его лопатки с глухим стуком ударились о запертую пластиковую дверь медпункта. Звук удара Эльзы по собственному лицу был сухим, плотным и тошнотворным, как резкий треск ломающейся под сапогом толстой ветки. Яркая, алая кровь, мгновенно хлынувшая из её разбитого носа, казалась неестественно, кричаще контрастной на фоне стерильных, мертвенно-белых кафельных стен коридора. Но Эльза даже не поморщилась, она не пролила ни единой слезы. Она продолжала стоять абсолютно неподвижно, и её бледное лицо, стремительно испачканное багровыми потеками, вдруг озарилось поистине демоническим, чистым восторгом . Она медленно слизнула сочащуюся кровь с верхней губы -смакуя этот металлический вкус момента. Этот тихий, безумный жест в пустом коридоре был в тысячу раз страшнее любого канцелярского ножа Крейга. -Ну же... -безумно прошептала она, и её серый голос вибрировал от дикого предвкушения. -Чего ты так глупо ждешь, наш школьный герой? Защити меня. Останови этого «насильника». Крейг на секунду замер. На мгновение даже в его скотских, наглых глазах промелькнула слабая тень первобытного страха перед этим запредельным женским безумием, но инстинкт зверя мгновенно взял верх. Он хищно оскалился, перехватывая кулаки, и в его золотистом взгляде ядовито зажегся тот самый зеленый свет долгожданной, официально дозволенной жестокости. Теперь у него в руках была абсолютная лицензия на полное уничтожение Алекса, выданная самой окровавленной королевой школы. -С огромным удовольствием, -прорычал Крейг, делая стремительный, сокрушительный шаг вперед по линолеуму. Крейга не нужно было просить дважды. Его лицо мгновенно исказилось в фальшивом, театральном «благородном» гневе, который лишь трусливо прикрывал его истинную, первобытную жажду чистого насилия. -Ах ты конченая тварь! -дико взревел он на весь пустой этаж, вкладывая в лобовой удар весь свой тяжелый спортивный вес. Тяжелый кулак Крейга с размаху врезался Алексу прямо в многострадальную левую щеку. Свежий, едва подсохший шрам от канцелярского ножа с влажным треском лопнул изнутри, и ослепительная, разрывающая сознание вспышка дикой боли на секунду полностью лишила парня зрения. Алекс тряпичной куклой отлетел в сторону, больно ударившись затылком о шершавый кирпич стены, и беспомощно сполз на холодный пол. Крейг не думал останавливаться. Почуяв кровь, он начал бить методично, с животным садизмом: тяжелые кроссовки и кулаки впечатывались в живот, ломали ребра, дробили лицо. Крейг намеренно сопровождал каждый свой удар яростными выкриками, предназначенными для возможных свидетелей за закрытыми дверями кабинетов: -Руки убрал от неё, животное! Не смей, сука, её трогать! Ты за этот беспредел в тюрьме сгниешь, ублюдок! Алекс судорожно свернулся калачиком на грязном, ледяном линолеуме, инстинктивно закрывая разбитую голову ослабевшими руками. Каждый новый удар Крейга отзывался в его гаснущем сознании оглушительной вспышкой белого шума. Сквозь яростный звон в ушах и бульканье крови в горле он отчетливо слышал тихий, глубокий и искренне довольный смешок Эльзы. Она стояла совсем рядом, небрежно придерживая пальцами края разорванной белоснежной блузки и наблюдая за этой кровавой экзекуцией с таким видом, будто смотрела слегка скучное, но абсолютно необходимое для её триумфа представление. На кафель летели багровые капли. «Пожалуйста…» -в такт разбитому, судорожному пульсу билось в угасающей голове Алекса. -«Кто-нибудь… умоляю, пусть всё это просто прекратится. Я больше ни одной секунды не хочу здесь быть. Не в этом фальшивом мире. Не с этими гнилыми людьми». Мир вокруг окончательно начал терять всякую четкость, стремительно превращаясь в липкое, вязкое месиво из ослепляющей боли, серых бетонных стен и торжествующих, искаженных садистским азартом лиц его мучителей. Крейг, не сбавляя своего яростного шага и тяжело дыша, с силой схватил обмякшее, безвольное тело Алекса за воротник насквозь промокшей серой толстовки и грубо потащил его по темным бетонным ступеням черной лестницы вниз, в подвальные помещения школы. Каждый жесткий, резкий удар затылком о холодный, неровный бетон отзывался в угасающем сознании парня новой оглушительной вспышкой белого света. Но эта боль постепенно притуплялась, превращаясь в монотонный, тяжелый и далекий гул. Сверху на Алекса давил удушливый, затхлый запах старой строительной пыли, мазута из котельной и... ледяного, абсолютного безразличия Эльзы. Она шла следом за ними, неторопливо спускаясь по ступеням. Её каблуки чеканили ритм, и она грациозно, с изяществом балерины перешагивала через свежие алые капли, которые густо пачкали серые бетонные ступени. Эльза на ходу аккуратно вытирала разбитое лицо своим кружевным платком, изредка бросая брезгливые, мимолетные взгляды на густой кровавый след, тянущийся за телом Алекса. Словно во всём этом кошмаре её искренне беспокоила только безупречная чистота её собственных дорогих туфель. Из её разорванного воротника блузки по-прежнему проглядывала бледная кожа. Насмерть перепуганный Алекс сквозь пелену черных волос мог лишь отрешенно смотреть на её подошвы, готовые раздавить остатки его человеческого достоинства Внизу с пронзительным, глухим лязгом захлопнулась тяжелая металлическая дверь, окончательно отсекая от них мир живых. Воздух здесь, на самом дне школы, мгновенно стал сырым, ледяным и спертым, пропитанным удушливым запахом старой ржавчины, мазута и мокрой плесени. Крейг с дикой силой швырнул обмякшее тело Алекса на залитый грязной водой бетонный пол. Алекс тряпичной куклой заскользил по склизкой грязи, пока со скрежетом не уперся спиной в холодную, покрытую шелушащейся краской трубу отопления. Здесь, в этом подземном царстве вечных теней, далекие голоса наверху окончательно затихли. Теперь они были одни в сыром полумраке подвала, но, как оказалось, их здесь уже ждали. Марк вальяжно стоял в самом центре котельной, едва освещенный единственной тусклой, покрытой копотью лампой, свисающей на оголенном проводе. Его безупречная куртка сияла стерильной чистотой, а на правильных губах играла та самая самовлюбленная, глянцевая улыбка, от которой сходили с ума все девчонки в школе. Он даже не шелохнулся и не повел бровью, когда Крейг с глухим стуком швырнул изрезанного Алекса на бетон. -Поаккуратнее, Крейг. Всё-таки это наш сегодняшний «эксклюзив», -голос Марка был бархатным, глубоким и ровным, лишенным малейших признаков жалости. Он медленно сделал шаг вперед и с брезгливой миной аккуратно отодвинул носком своего дорогого, белоснежного кроссовка окровавленную руку Алекса, которая слегка мешала ему пройти дальше по коридору подвала. Алекс сквозь пелену слипшихся черных волос и соленую кровь на лице мог лишь отрешенно смотреть на эту сияющую обувь. Вокруг него стояли те, кто считал себя богами этой школы. Эльза, бледная, с разбитой переносицей и разорванной блузкой, Крейг с тяжелыми кулаками и Марк, брезгливо вытирающий невидимую пыль с рукава. Клетка закрылась на все замки. Крейг с тяжелой, звериной натугой снова поднял израненное, обмякшее тело Алекса с грязного бетона. Подстрекаемый коротким, едва заметным, но повелительным кивком Эльзы, он с размаху швырнул парня в массивный технический пластиковый бак, угрюмо стоявший в самом темном углу котельной среди мешков с прелыми техническими отрубями. Звук сильного удара человеческих костей о жесткое пластиковое дно бака был глухим, ломающим и пугающе окончательным. Алекс захлебнулся собственным хрипом, свернувшись на дне этой мусорной тюрьмы неестественно вывернутым комом. -Вы только посмотрите, как просто идеально и гармонично он туда вписался, -Софи сделала легкий, грациозный шаг ближе, наставив яркий, слепящий объектив камеры телефона прямо в темную глубь бака. Она брезгливо, капризно поморщилась от хлынувшего в нос удушливого запаха гнили и старых химикатов, но упрямо не отвела своего сытого взгляда от экрана. -Эльза, дорогая, признаю: это определенно твой самый лучший сегодняшний перформанс. „Изгой в своей естественной среде обитания“. Очень... концептуально. Снимок выйдет просто бомбическим. Марк неторопливо подошел следом, лениво и вальяжно засунув руки в глубокие карманы своей безупречно чистой, дорогой куртки. Под качающейся на проводе тусклой лампой он свысока заглянул внутрь бака, где Алекс лежал в луже собственной крови, судорожно пытаясь дышать. Идеальные губы Марка снова тронула самовлюбленная, сытая улыбка человека, который уверен в своей абсолютной безнаказанности. Его небесно-голубой глаз встретился с этой улыбкой сквозь занавес испачканных в грязи черных волос. -Как думаете, ребята, сколько вообще протянет этот никчемный «мусор» без подзарядки? -Марк легонько, с пренебрежением пнул пластиковый бак носком своего белоснежного кроссовка, явно наслаждаясь гулким, пустым звуком эха, разнесшимся внутри . -День? Два? Или этот задрот сдохнет здесь в темноте к самому утру от банальной потери крови? Крейг ухмыльнулся, вытирая пот со лба, а Эльза продолжала стоять рядом, баюкая свой сломанный нос окровавленным кружевом. Девушка медленно, бесшумно подошла к массивному пластиковому баку. Она всё еще крепко сжимала в руке испачканный кружевной платок, и её стеклянный взгляд, устремленный сверху вниз на избитое, бессознательное лицо Алекса, был до краев полон ледяного, чисто научного интереса патологоанатома. В мутном свете качающейся лампы её разбитая переносица придавала ей зловещий вид. -Мне искренне любопытно совершенно другое, -тихо, вкрадчиво прошептала она, и её серый голос в вязкой тишине подвала прозвучал как шуршание сухих листьев на могильной плите. -Когда он наконец очнется здесь, в полной, абсолютной темноте, и поймет, что тяжелая крышка намертво заперта снаружи... какой именно звук этот задрот издаст самым первым? Жалкую мольбу о пощаде или предсмертный хрип? Она уверенно протянула свои бледные пальцы к тяжелой пластиковой крышке. -Софи, дорогая, засекай на своем телефоне точное время, -Эльза обернулась к чирлидерше с холодной полуулыбкой . -Это будет наш самый длинный и увлекательный психологический эксперимент. С оглушительным, бьющим по барабанным перепонкам лязгом пластика о пластик тяжелая крышка бака резко захлопнулась, в одну долю секунды погружая израненного Алекса в абсолютную, удушливую и вакуумную темноту. Пространство сжалось. Крейг с натугой накинул сверху на бак толстую, тяжелую железную цепь, с противным металлическим скрежетом закрепив её на ржавый амбарный засов. -Всё, пошли отсюда, -брезгливо бросил Марк, разворачиваясь к металлической двери выхода и поправляя воротник своей сияющей куртки. -Здесь невыносимо воняет дешевой бедностью, мазутом и смертью. У нас вообще-то командная тренировка начинается через какие-то полчаса. Не хватало еще из-за этого мусора опоздать. Их шаги и стук каблуков Эльзы медленно, гулким эхом удалились по бетонной лестнице вверх. Тяжелая железная дверь подвала наверху захлопнулась со знакомым лязгом, запирая Алекса в его гробу. Он остался один в кромешной тьме, запертый среди прелых технических отрубей и удушливого запаха собственной крови.