Ломает

Не может быть нормальных отношений с нарками. Не бывает бывших нарков. Первые чесоточные агонии синдрома отмены в своем дискомфорте сравнимы… да ни с чем бля не сравнимы. Нельзя действительно представить состояния хуже, чем это чувство, когда ты, проснувшись, чувствуешь себя, будто спрыгнувшим с крыши девятиэтажки и размазанным по асфальту. Он спал недолго, два часа, но в нынешних обстоятельствах это достижение. Всю ночь ломало, всю ночь он ворочался, чесался, бредил содрать себе лицо с черепа, не знал, куда ему деться. А никуда, потому что зависимость и ломка как ее следствие это не обстоятельство, не препятствие, это изнутри, это положение дел, которое можно только принять. Он пока в процессе принятия. Когда только начинает ломать, у него возникает легкая паранойя, будто что-то строго не так, комната не та, и звуки вокруг странные, но это чувство больше фоновое. А вот ближе к середине ночи это перетекает в страшную манию. Будто кто-то за ним следит, или вот-вот кто-то ворвется к нему в квартиру, а он ничего не сможет сделать из-за слабости. Валяется минуту, потом вскакивает, начинает шаркать по квартире, хватаясь за стены, заглядывает в шкафы, на балкон, в кладовку. Все ему кажется важным перешерстить на всякий случай. Потом чувствует, что опять кроет, и обратно в кровать минут на пятнадцать. Потом снова ходить. И все это время голову отчаянно мучает желание разворошить запас, снова прибегнуть к этой гадости, уже не ради кайфа, а что бы не было так херово. И в итоге, неизбежно, вскакивает последний раз, уже под утро, чтобы дрожащими руками нашарить в комоде пакетик. В отвращении швыряет его на пол, трет лицо руками. Не верит в то, что он может снова это сделать. Но снова ширяется, чтобы просто лечь спать. Йост играл последние два концерта тура в Таллине, какая удача. Само собой, за неделю написал Тому с предложением зависнуть. Но вот, прошла пара часов, день, два. Вот он уже в отеле, и все равно тишина. Все это время то и дело в голову лезла мерзость, страшные сценарии о том, почему Том молчит. Подливало масла в огонь ещё и то, что немногочисленные общие знакомые говорили, что им он тоже не отвечает. После того, как он проигнорировал три звонка, Йост вызвал такси. Возможно, это лишнее, но когда волнуешься за кого-то, об этом явно не думаешь. Стучит, звонит в дверь. По ту сторону тишина. Он уже подумал, что Тома нет дома, но черт его дернул дернуть за дверную ручку. Дверь отворилась. Это ещё че за херня. Том или забыл запереть ее перед уходом, или к нему вломились, или он просто не хочет видеть Йоста. Но почему? – Том! Крикнул он прежде, чем опасливо переступить порог. Ответа нет, но он все равно скидывает кроссовки в прихожей, проходит немного дальше, заглядывает в кухню, потом в спальню, и вот он. Сидит на кровати, прислонившись спиной к стене, держит в руке полупустой стакан воды, на простыне рядом мокрая клякса. Руки дрожат. – Том? Он перевел на него взгляд не сразу и так удивленно, будто не слышал, как Йост зашел. Судорожно отпил из стакана, будто от этого Йост должен был исчезнуть. Посмотрел на него. Почти убедился, что это не галлюцинация. – Ты как сюда нахер попал? – У тебя было открыто. Ты заболел что ли? Че с тобой? Он метнулся повесить куртку, а когда вернулся, Том уже отставил стакан на пол у кровати. – Зачем пришел? – Скажи, что ты шутишь, пожалуйста. Ты игноришь всех уже неделю, или больше. Что уже стряслось? – Ниче, так. Я думал ты в этот раз не будешь тут выступать. – Ты в целом хуево думаешь. Он подошел и бесцеремонно ощупал его трясущиеся руки, тыльной стороной ладони коснулся лба. – Темпа что ли. Так, ща, он у тебя где-то там. И подошел к комоду, открыл верхний ящик, в котором Том держал всякий хлам вперемешку с медикаментами. Где-то там должен валяться электронный градусник. И там же валяется то, что Йосту никак нельзя увидеть. – Э, не лезь. Томас торопливо настигает его сзади и хватает его руки, но уже поздно. Он уже открыл нужный ящик, посмотрел в нужное место, и достал нужный пакетик. Конечно, это не то, что он собирался найти. Маленький целлофановый пакетик с силиконовой застежкой, набитый белым кристаллическим порошком. Йост взял его в руки потому, что сначала не поверил, что это правда. Повертел его, рассматривая, не смотря на отчаянные попытки Тома его отнять. По телу хлестнул озноб. Он резко развернулся, шмякнулся в Тома грудь в грудь. – Руки покажи. Ледяной, но спокойный тон, ему совсем не свойственный. – Слушай, это не то, о чем ты подумал, это.. – А о чем я нахуй подумал? Он повысил голос. Последнее, что нужно делать в такой ситуации, это злиться, но его переклинило. То, что Том не выходил на связь, и он за него страшно волновался, а он все это время оказывается просто пускал по вене, никому ничего не говоря и не отвечая ни на звонки, ни на сообщения. Само собой, Йост, не имевший дела с тяжелыми наркотиками, не понимал, что это ни хера не просто. – Ну, че ты молчишь? Скажи это вслух! Да ты сраный нарк, ахуеть. Тома это почему-то внезапно так глубоко саднило, что он поперхнулся воздухом. Сколько его за жизнь ни оскорбляли, а самым болезненным оказался простой факт, сказанный Йостом. – Кто я? – О, удивительно, да? Если юзать наркотики, ты становишься наркоманом, вау! Я ещё мог подумать, что это что-то другое, и мне показалось, но ты сука начал оправдываться. Ты всегда оправдываешься, когда прижмет. И что на это скажешь. Он его знает, как облупленного, а вот Том такой роскошью не владеет. Он все еще может удивляться, узнавая новые стороны Йоста, правда до этого момента удивление было только приятным. В голову как-то не приходило, что Йост вообще-то тоже может быть напористым, и он может по-настоящему злиться, не в шутку, испепеляя взглядом, и убивая каждым своим правдивым словом. Добивая натянутым: – Покажи вены. – ..нет. Голос Тома дрогнул, он попятился на шаг назад. – Покажи, блядь, вены. Началось странное, сюреалистичное, будто Том спал, а это – его отвратительный сон. Будто его мажет, и начался бэдтрип. Йост схватил его за запястье, и что-то он больно сильный, когда ему этого хочется. Тем не менее, Тому удалось вырваться, а Йост опять взялся за его руки, намереваясь закатать рукава, и они стали совсем не в шутку драться. Том от него отбрыкивался, Йост снова пытался закатать ему рукава. Такая бессмысленная хуйня. Вроде же ясно, твой друг нарик, ты с этим или смиряешься, или уходишь. И так бы и было, но они уже явно не просто друзья. Йосту не мерещились все разы, когда Том странно на него реагировал, смотрел на него, постоянно вертелся возле него, это не могло быть не взаимным. И оттого эта ситуация казалась страшнее, больнее. Он будто чувствовал это всё собой тоже, это была его зависимость и его пакетик в том числе. В конце концов, Йост повалил его на кровать, больно-больно стиснул в ладонях его предплечья, заставляя бегло вдохнуть и поморщиться. – Да полегче ты, прямо по… Так и рвалось наружу продолжение: «прямо по уколам». Рвалось и билось о зубы, но нет, нельзя. Том так жался и изворачивался в словах, будто его уже не раскрыли. Будто есть ещё шанс, что Йост, его хороший Йост, не разочарован в нем. – Почему? Бля, хоть убей, не понимаю. Может закатаешь рукава и покажешь? – Нет- да хорош бля! Йост, отпусти! – Закатывай рукава. – Ладно, ладно тебе, только отпусти. В обычный день он бы был рад такому раскладу: если бы Йост прижимал его к кровати, весь на взводе. Но не та ситуация. Сегодня Тому хотелось умереть от стыда. Он и так знал, что он ебучий слабак, но не хотел об этом думать. А тут Йост по такому удачному стечению обстоятельств оказался у него в квартире, и одним своим присутствием служит напоминанием о позорной трусости Томаса. Йост дает ему сесть, садится напротив. Терпеливо дожидается, пока он оголит предплечья. – Когда ты в последний раз употреблял? – Не помню. Неделю назад. – Пизди больше, вот свежий. И зачем-то тычет пальцем в едва затянувшуюся ранку. Том дергается, неприязненно шипит и дергает рукав толстовки обратно. Отползает к стенке, не удосуживаясь подобрать к себе колени, и закрывает ладонями лицо. Будто вот, он откроет глаза, и Йост исчезнет, действительно как видение. Но он слышит тяжелый вздох, чувствует прикосновение на кисти, дергается от него тоже. – Ладно, прости. Йост берет его руку в свою, гладит так, сука, приятно. У него всегда холодные руки, Тому всегда хотелось их греть своими. Он хмуро посмотрел на их ладони, перевел глаза на Йоста. И как на такого долго дуться? Он вломился к нему, полез, куда не надо, сказал, чего не стоит. Но все потому, что ему не все равно. Смотрит своим хорошеньким лицом, извиняется, нет, на него нельзя злиться. – Вот нахера ты это щас устроил? Ты же свалишь сейчас, и все. – Что все? – Ой, да не прикидывайся тоже, да. Я поэтому и не хотел тебе говорить, потому что нахера тебе нарк. – А, по-твоему, что я все ещё здесь делаю? Если бы ты был мне не нужен, и я хотел свалить, то я бы уже это сделал. Том хотел что-то ещё сказать, Йост заранее его перебил. – Смотри на меня. Я знаю, что ты в это всё равно не веришь, но я правда хочу тебе помочь. Ладно? Я помогу тебе, но только если тебе самому хочется выбраться из этого дерьма. Он будто сделал ему царапину и тут же зализал. Йост отпустил его, и вдруг раскинул руки. Не приглашение, скорее вопрос: «идет?» – Ну, иди сюда? Это буквально само собой вырвалось, настолько плачевно и забито выглядел Том. Он не колебался ни секунды. Обнял его, повис подбородком на его мягком плече, почувствовал его тяжелые мягкие руки у себя на спине. Он весь был такой: мягкий, спокойный. Вынуждал остановиться и выдохнуть. – Я.. сам справлюсь. Мне не нужна твоя помощь. Я дам тебе знать, когда мне станет лучше, но пожалуйста, не лезь. Окей? – Как скажешь. Том первый отстранился, секунд через пятнадцать. Будто боялся, что если они так слишком долго просидят, то ему не захочется, чтобы Йост уходил. Ему уже трудно смириться с тем, что он уйдет. Провожает его взглядом до дверного проема. – Завтра вечером у меня второй концерт тут, потом уезжаю. Если я нужен буду, звони завтра. Том повторил: – Мне не нужна твоя помощь. Йост посмотрел на него в последний раз, прежде, чем уйти. Он знал, что Том не справится, но не был уверен, хватит ли ему гордости перетерпеть это в одиночку. Позвонил ему Том уже следующей же ночью, очень хорошо угадал, сразу после концерта, когда выдохшийся Йост вдруг подорвался, и понял, что пойдет пешком – это же центр, все рядом, и от площадки до квартиры Тома минуты четыре торопливым шагом. Убер было бы ждать дольше. – Слушай, это.. тут у меня, ну. – Мне прийти? – Да. И сначала звук, будто телефон упал во что-то мягкое, и уже потом он повесил трубку. Иронично, что именно в эту ночь Таллин встретил первый мокрый снег. Йост, как только подошел, дернул ручку, но в этот раз было закрыто. Постучал, очень настойчиво постучал ещё раз, и на третий раз ему открыли. Том выглядел отвратительно, и это слабо сказано. Первое, что было и вчера, но почему-то только сейчас бросилось в глаза, это то, что он был дома без пучка. Мелочь, но он же никогда так не ходит. Второе – руки не просто дрожали, в этот раз их хуярило так, будто у него был тремор. Неясно, как он вообще попал ими по дверной ручке. Он выглядел точь в точь, как вчера, как будто вообще не выходил из дома с их последней встречи. Йост замер, размашисто дыша. На плечах и в волосах у него таяли крупные хлопья снега, он весь красный с щипучего холода, в уличной одежде. А Том вдруг кидается на него, весь распаленный теплом хорошо отапливаемого помещения, Йост обнимает его поперек поясницы, и чувствует, какой он страшно худой. Шагает вперед в квартиру, захлопывает за собой дверь, и упирается в нее же спиной. Том виснет на нем, будто упадет, если Йост его сейчас отпустит. Йост не решается этого проверить. И тут его начинает ещё хуже колотить, не только руки, всего. Такого Йост в своей жизни ещё не видел, чтобы человек, которого он видел нормальным ещё месяц назад, так быстро превратился в это. В этом и кроется вся прелесть дезоморфина. – Что такое? Че тебя хуярит так? Он бьется лицом Йосту в плечо, тот его держит, благо не так трудно. Может ходящей ходуном челюстью выдать только: – Ломает, долбаёб. Он прямо в ботинках и куртке потихоньку ведет его по коридору. Надо его уложить, а потом уже думать, что делать. Йост вообще не представляет, что ему нужно делать, но что-то уж точно надо, чтобы не болтаться тут балластом. Но спустя пару шагов его заебывает это хромое передвижение, и валящийся с ног Том, он покрепче обнимает его подмышками, смотрит на него. Сможет ли он его поднять? Немножко присаживается, и, на удивление, без особенного труда закидывает его на плечо. Хотя, что там, Том явно ненормально похудел за прошедший месяц. Чувствует, как Том шлепнул его ладонью по спине. – А ну.. пусти. – Обязательно. Доносит до спальни, укладывает на кровать на бок и присаживается на корточки перед ним, чтобы быть на уровне его лица. На него страшно смотреть. – Может я вызову наркологичку? – Не смей. Ладно, хозяин-барин. – Тебе принести воды? – Ага. Это было бы очень кстати, Тома сейчас, помимо этого всего, мучает сушняк. Йост поспешил на кухню, по дороге все же разулся и избавился от куртки, вернулся с большой кружкой прохладной воды и стильным квадратным табуретом, которые у Тома были тут и там по хате вместо стульев, поставил его у кровати, а уже на него поставил кружку. Усадил Тома, помог ему попить. И было в этом что-то непередаваемо интимное. Одно дело – трахаться, другое дело – бережно накрывать его руки своей ладонью, слегка поддерживать его подбородок, чтобы не уронил голову вперед. Следить за нервным движением кадыка. Тому было страшно не по себе, что Йост вообще тут, но он уже не мог оставаться наедине с этим. Отставили кружку на табурет, Йост обратно его уложил и присел на краешек кровати, та скрипнула под его весом. – Что-то ещё? Он несмело тихонько огладил плечо Тома. Он лишний раз забоялся его грубо коснуться, чтобы не сделать хуже. – Просто будь тут, пожалуйста. И вроде его только-только попустило, но вдруг будто от макушки до копчика по позвоночнику прошибла зудящая молния, дрожь скрутила его в позу эмбриона, стали нестерпимо чесаться плечи, он впил в них пальцы. Йост хотел отдернуть руку, но выдохнул, переместил ее на спину. Смотрел на это и не верил, что это с ним правда происходит. Он не хотел тут быть, но не простил бы себя, если бы ушел. Потому что или и в треше, и в радости, или никак. Он терпелив, не двигается, думает, что можно тут предпринять, пока его не выводит из оцепенения звук хриплого надрывного дыхания. О господи. – Началось? – А сам как, блядь, думаешь? Пииииздец, я наверное все таки ширнусь, это ужасно. Он даже худо приподнялся на локтях, видимо, чтобы встать, но Йост бы точно ему этого не позволил. Снова усадил его, но и сам уселся на кровать полностью, прямо напротив него, и дал Тому вжаться в него, повиснуть, пока не пройдет. У него будто была страшная лихорадка, которая хлестала то по конечностям отдельно, то по телу целиком. Будто его не переставая било током. Это было ужасающе долго, но не столько утомительно, сколько нервно. Йост за эти полчаса ещё пару раз думал вызвать наркологию, но в нем теплилось что-то, что было гораздо сильнее логики. Он прекрасно понимал, что делает Тому хуже, чем если бы он заставил его прибегнуть к медикаментозной помощи, но все равно не мог. Не знал, сколько будет длиться ломка, но уже смирился с тем, что пока Тома не попустит, он и шага из этой квартиры не ступит. Через полчаса ему стало ещё хуже, хотя казалось, что это невозможно. Ему стало трудно находиться и в таком положении. Йост лег вместе с ним, а Том тут же так в него вцепился, будто пытался пальцами пройти сквозь него. Что-то мычал невнятное, совсем перестал говорить. Это в полную силу вступила активная фаза, Тому сейчас мягко говоря не позавидуешь. Порывы взять телефон из куртки и набрать нужный номерок стали куда настойчивее, но тут пришла другая беда: Том бы его физически не пустил, он обвил его, как детеныш коалу. И ладно бы, Йост бы вырвался, но не хотелось оставлять его без присмотра. Он только гладил его по голове, и гладил, и гладил. Нечего было больше делать. Дать обезбол? Он не врач, не знает, как препараты работают с накопленными в организме Тома веществами, реакция может быть ровно противоположной желаемой. Гладит его, и думает, насколько вчера заблуждался в своем этом «просто кололся». Он бы дал себе вчерашнему по лицу. Когда его начинает пидорасить немного меньше, такими коротенькими эпизодами по пол минутки, Йост пытается у него спрашивать вполголоса: – Получше? Но получает в качестве ответа только неодобрительный бубнеж. Когда, наоборот, его начинает лихорадить сильнее, будто стиралку на отжиме, Йост говорит что-то всевдо ободряющее, хотя и догадывается, что погоды это не сделает. К утру отпустило. Было около четырех, Том просто вырубился, неясно как. Перестал извиваться ужом, и быстро – хватило, может, двух минут –, уснул. Это было огромное облегчение. Йост аккуратно выкарабкался из-под него, отлепил его руки от себя и положил на простынь рядом так осторожно, будто возился сейчас с младенцем, который тут же проснется и заистерит, если перестанет чувствовать присутствие родителя. Нашел одеяло скомканным в углу комнаты, как можно тише вытряхнул, и как можно аккуратнее укрыл это немытое нечто, в запятнанной толстовке и с грязной головой. Завтра точно нужно будет надоумить его на ванные процедуры. Забавно, как Йост уже сам для себя внутренне принял решение, что останется на ночь, и что задержится в Эстонии ещё на некоторое время. Хотя это будто было понятно уже тогда, когда он пиздовал сюда по слякотной холодной харкоте, уставший после концерта, в колючий снег с дождем. Он не помнил, как дотащил себя до душа, но это было обязательным пунктом в его вечерней рутине после насыщенного событиями дня. То, что ему не во что переодеться, дошло только когда он намыливал голову салонно пахнущим шампунем Тома. У него на душевых полках было так много средств для волос, что Йост ломал голову в поисках просто шампуня. Не какого-нибудь кондиционера, тонера, маски, лосьона, масла, нет, просто обычного человеческого нахуй шампуня. На том, на котором он остановил выбор, конечно, была пара путающих приписок, что-то про стекловидные волосы, питание и бла-бла-бла, но было заветное словосочетание «hair shampoo”, за которое можно было зацепиться среди этого многообразия совершенно идентичных белых, фиолетовых и бежевых банок. Белье, так уж и быть, оставил свое, а вот футболку тоже позаимствовал. Взял самую большую из всех, которые нашел на сушилке, полосатую оранжево-синюю, и настолько легкую, что не было сомнений в том, что Том использовал ее как домашнюю. Украденные два нажатия шампуня и футболка это достойная плата за то, что сегодня было, и будет завтра. Промокнул волосы полотенцем, тоже пахнущим пресной чистотой. Йост остро чувствовал разницу между ними именно в таких мелочах. До внезапной зависимости у Тома дома все было ухоженное, упорядоченное, но будто пустоватое, без изюма. Сейчас тоже так и есть, если не заглядывать в спальню. Не как у Йоста, который мог купить какую-то бесполезную и иногда дорогую дичь потому, что ему понравился ее вайб, и который выбирал все мыльно-рыльные средства в первую очередь по отдушке, и только во вторую по степени практичности. По сравнению с нетронутой частью квартиры Тома, квартира Йоста – свалка. Он думал пойти спать на диван на кухне, но что-то ему подсказало напоследок заглянуть и посмотреть на Тома. А потом что-то заставило шагнуть дальше в комнату. А потом сесть на кровать. А потом лечь снова вместе с Томом. Тот сквозь сон мгновенно нашарил его руками. Должно быть хоть немного противно, он же только из душа, а в него тычется замызганный нарк. Но ему почему-то не противно. Он почему-то борется с желанием поцеловать его в лоб прежде, чем тоже уснуть.