Ломает

Первым проснулся Том. Был уже обед, он давно так долго и хорошо не спал. Когда до конца открыл глаза, увидел перед собой причину этого. Большую такую, белобрысую причину, изнеженно лежащую не в своей футболке. Это мгновенно заставило проснуться, выскочить из кровати. Срочно под холодный душ, под ледяной. Том не помнил ничего из событий минувшей ночи после звонка Йосту. И то, что он проснулся с Йостом в обнимку, тот был без штанов и в его, мать вашу, футболке, ясности больше не давало. Обратно вернулся уже надумавший себе и мысленно перебравший все, что только можно было, застыл в дверном проеме на тоже проснувшегося Йоста, и с налета заявил: – Мы спали? – Че? Ну да, и уже проснулись, доброе утро, кстати. Причина тряски? – Нет, ты не понял. – Ну да, я ни хуя не понял, объясни, пожалуйста. Том беззвучно захлопал губами, как рыба, пытаясь придумать, как это сказать понятно, но не напрямую. – Мы спали друг с другом? – Бля у тя катаракта? Ты когда проснулся не видел, что я, ну, ну ты понял, ну да, мы спали вместе, мне было лень идти до кухни. У него уже чуть ли не паника, он выпаливает: – Мы трахались? В надежде на то, что ну это уж точно нельзя понять двусмысленно. – Вот только не смей ржать, олень ебаный! У Йоста уже истерика. Вот эта тема, когда ему настолько резко смешно, что он смеется почти беззвучно. – И херли ты вообще напялил мою футболку?? Йост выпрямился, отдышался, вытирая заслезившиеся глаза, и выдал тихонькое «фуууух», а потом снова захихикал. Все это время Том молча смотрел на него, не замечая, как краснеет. Как он вообще так легко допустил мысль о том, что они могли переспать? – Нет, мы не трахались, успокойся. – А в футболке моей хули щеголяешь? – Аче, нельзя? Или мне настолько не идет, что ты прямо смотреть на это не можешь? По лицу Тома было понятно смирившееся: «можно». А чтобы по нему не стало понятно ещё и то, насколько сильно Йосту идет, Том швырнул в него полотенце, которым он до этого вытирал волосы, и ускользнул на кухню, не желая больше говорить ни слова. Йост нагнал его, когда он уже начал готовить завтрак на двоих. А что, Том оставит Йоста голодным? Нет, конечно, вафельницу он загрузил полностью и пек четыре вкусные голландские вафли – как будто тут было недостаточно чего-то голландского, и это что-то не бесило его своими голыми ниже задницы ногами. Йост подошел к нему сзади и так, будто это было совсем обычное дело для них, одну руку упер в столешницу, а второй приобнял Тома, этим загнав его в неудобную позу. Прижал его, скотина сонная, и будто даже не осознавал, что делает что-то инородное. – С чем вафли? – С говном. Лапы прибери. Так прошипел Том и шлепнул приятную руку, погладившую его торс, будто ему не хотелось, чтобы это продолжалось. Йост тут будто опомнился. Отпрянул, но только слегка, будто не желал отстраняться полностью. Он просто не мог оторвать глаз от харизматичной кудри, завившейся на сырых волосах и стекающей по плечу Томаса черной тонкой змеей. Помылся, надо же, даже не пришлось ему об этом говорить. Теперь он был свежий на вид, но Йост все еще не мог вытянуть из головы то, что он видел ночью. – Извини, Томми, больше не буду. Эта интонация, ебать того все. Руки перестали слушаться, он слегка испачкал большой палец в кремовой массе, в которую сейчас замешивал ягоды. Было удивительно, что что-то ещё осталось в холодильнике, и даже не скисло, не стухло. Хотя, справедливости ради, он не смотрел на срок годности, и готовил из того, внешний вид и запах чего его не смутил. Русская рулетка: просрется или нет. – Ну правда, что это ты готовишь? Он замешкался: – М-м ну вафли.. йогуртовый крем, захотел ещё малины добавить, хз, че осталось целое в холодильнике, то и взял. – Ты ебать повар, как вкусно выглядит… о, малинка! Том засмущался, как девчонка. Приязненно повел плечом, хорошо он уже закончил, ничего не опрокинул. Облизнул ложку, которой мешал, кинул ее в раковину, и только тогда догнал сказать: – Не волнуйся, в процессе готовки я так не делал. Не то, чтобы Йоста это сильно волновало. Это Том понял, когда отставил миску в сторонку и почувствовал бережные пальцы на своем запястье. Йост поднес руку Тома к собственному лицу, и, – Томас видел это будто в замедленной съемке –, лизнул его большой палец, на котором был мазок плотного белого крема. Был, уже нет. – Норм, мне нравится. Если бы они были в тупом попсовом аниме, у Тома из ушей повалил бы пар. Он завис, не понимая, куда ему деваться, и что говорить, когда хочется высоко завизжать в смешанных чувствах и запрыгать на месте. А Йост так и держал его запястье, и вообще этим не помогал успокоиться, к слову. Что-то ещё проговорил, Том не услышал. Он вернулся в реальность только на: – Все ок? О, извини, ты наверное брезгуешь, не стоило, извини-извини. Йост от него отшатнулся, вперился поясницей в столешницу рядышком, виновато на него посмотрел, склонив очаровательную голову. – Я тебя убью нахуй. Больше никогда так не делай. – Не буду, извини пожалуйста. Вафельница пикнула, на электронном дисплее высветилось «Done». Том повернул на нее одну голову, и только тогда повернулся сам. Сделал шажочек, выложил вафли на две одинаковые стеклянные тарелки. Опять такой порядок. Йост только сейчас заметил, что вся кухня была выполнена всего в четырех цветах: черный, серый, белый и пыльный голубой. Везде одинаковые или как минимум схожие текстуры, идентичные стеклянные вставки. Как будто кому-то сказали представить, как бы выглядело ОКР, если бы это заболевание было комнатой. Это и скучно, и невероятно впечатляет, и выпячивает напоказ то, насколько Том другой. Выглядит это красиво, почти рекламно: квадратное стеклянное блюдо, на нем две вафли, соединенные щедрым слоем крема с алыми вкраплениями проглядывающейся малины. У Йоста заворочались кишки от этого вида. Том только и успел отвернуться, чтобы сервировать точно так же свою порцию, повернулся обратно, а половины порции Йоста уже не было. Он смотрел на него с набитым ртом, неловко прикрывая его ладонью. Том похлопал глазами с выражением типа «окей блядь». – Ифвини, это офень вкуфно. Немая сцена. – Тебе сделать ещё? Йост неуверенно закивал головой. Почти тридцать лет человеку бля, а он стоит, как щенок, который не рассчитал размер укуса, и пытается ещё что-то оживленно промямлить. Том разрывается между двумя одинаково мамкинскими фразами, и не может выбрать, что ему сказать: «не пизди под руку» и «когда я ем я глух и нем». И совсем не замечает того, как ему на самом деле удивительны аппетиты Йоста. Тому бы хватило этих двух вафель с головой, он бы даже почти объелся, а этот вот уже стоит и не может дождаться, когда же там следующая партия вкусненьких йогуртово-малиновых штучек. Том уселся за стол, Йост последовал за ним. – И что мы собираемся делать? Спросил он, пеняя на то, что Йост уже почти доел, и сейчас начнет распинаться, а Том пока спокойно поест, слушая это. Будет, словом, переваривать сказанное вместе с завтраком. – Мы? Мне нравится, как ты уже смирился, что я от тебя не отстану. Ответа не последовало, только меткий раздраженный взгляд прямо в переносицу. – Вообще я думал, что тебе стоит записаться на какую-нибудь программу анонимных наркоманов, или типа того. Ну, раз уж ты так не хочешь в рехаб. – Я не больной, мне не нужен рехаб. Только и буркнул Том. – Как скажешь. Ну, записать бы тебя на программу.. я ээ… прослежу за тем, чтобы ты ходил, пидор, конечно же. Выкину нахер весь твой стаф и… – Подожди-подожди-подожди, выкинешь? Ты прикалываешься? Йост посерьёзнел взглядом. – А ты что хотел? Чтобы у тебя все ещё была возможность ширнуться? Да ни хера. – Ну.. – Гну. Ты хочешь бросить это дерьмо или нет? Том уткнулся в вафли, но голос Йоста будто достал его из-под земли. – Хочешь или нет? Я не отстану, не надейся. Он буркнул что-то вроде бы одобрительное, но под грузным молчанием сломался: – Да хочу, хочу! Дай поем, блядь, потом уже твои закидоны. Йост ему улыбнулся, а Тому стало нехорошо. Действительно, он же хочет бросить, это же была тупая ошибка – то, что он вообще начал. Гера ведь так быстро привязывает к себе, уже спустя каких-то пару дней. Такой идиот. Но если это ошибка, то почему ему так не нравится перспектива того, что он может больше никогда не употреблять? Свобода же, круто же. Блядь. Он даже не заметил, как Йост ушел куда-то. А когда заметил, его охватило очень ебаное предчувствие почему-то. Он ещё и не знал точно, сколько именно Йоста нет, и что он мог сделать за это время. – Йост? Он окликнул его, ставя тарелки в раковину. Тишина. Ой что-то ему это очень не нравится. Том заглянул в спальню. Никого, но что-то откровенно не то, что-то изменилось. Когда он понял, что именно тут не так, стало ясно, что уже поздно. Верхний ящик комода открыт. – Сука! Сука, Йост! Он сорвался на бег, нашел Йоста в туалете. Дозы у него в руках не было. – Только не говори, что ты, бля.. нееет, только не говори, что- – Да, я нахер смыл эту отраву в унитаз. Что-то не так? У Тома будто что-то внутри подорвали, у него даже намокли глаза. Это в нем говорил не он, а зависимость. Организм уже требовал веществ, и тот факт, что он их больше не получит, сорвал какой-то спусковой крючок. У него подкосились ноги, затрусило руки. Опять ломка. Он рухнул на пол так резко, что ни сам не успел ничего понять, ни Йост не успел его словить, хотя он и был уже морально и физически готов ко всему. – Твою мать, извини, извини, пожалуйста. Я не думал, что все настолько хуёво. Том захотел что-то съязвить, но челюсть мгновенно отнялась. Он замычал, застонал в плечо Йосту, когда тот бросился его поднимать, чтобы умыть холодной водой. Опять. Поехали. Ему больше не стало лучше сегодня. Он лежал на животе поперек кровати, свесив руки с края, и отказывался вставать, пить, говорить. Лежал, стонал в простынь, иногда сжимал кулаки и зажмуривался, когда становилось совсем невыносимо. Было спокойнее вчерашней ломки, но не легче морально. Йосту всегда было за него плохо, и всегда одинаково плохо, независимо от того, насколько Тому было больно. Он даже не смел его спрашивать о характере боли, и что это такое, как это чувствуется, пока Тома ломало. А когда стало легчать, уже ночью, он и не вспомнил о том, что хотел вообще что-то спросить. Ему просто было лучше от того, что Тому лучше. Весь день Йост между бытовой возней, вроде приготовления пищи и походов покурить на балкон, отвечал на сообщения. В основном они были от братишки, от Танту и Аппи. Спрашивали, что случилось, и почему он задержался в Эстонии, а последний спрашивал очень настойчиво и в своей манере, то есть Йосту пришлось сбросить как минимум семь видео и аудио звонков. Йост не хотел врать, потому что ненавидел это, но и не мог сказать правду, потому что так подставил бы Тома. Выбирал просто молчать и уходить в расплывчатые формулировки о «делах», пока главное его дело в этот момент лежало рядом и жестами просило воды. – Кто звонил? Прозвучало немного за полночь. Впервые что-то внятное за последние пару часов. Йост сначала не поверил в то, что он услышал это, а когда понял, что Том заговорил, сел перед ним на колени и сложил руки на краю матраса. Лица в сантиметрах друг от друга. Худые кисти Тома болтаются, задевая плечи Йоста. Гробовая тишина. – Ты глухой бля?.. че.. ч-че смотришь, а? В старых ромкомах в такие моменты обычно целуются. Когда герой и героиня остаются наедине в машине за городом и смотрят на ночное небо, и в этот самый момент, когда они неловко щекочуще касаются рук друг друга, и кто-то один более настойчив в том, чтобы не прекращать это касание, они сближаются и… mwah! Такие картины рисовало воображение Тома. Забавно, что как только тело покинуло скручивающее ощущение зудящей судороги, его колючим теплом, с головы до ног, тут же заполнил Йост. В какой-то степени именно Йост и вытеснял это ощущение, просто потому, что был рядом. Островок стабильности, который не требует от Тома ничего, кроме того, чтобы он сам стал заинтересован в своей же поправке. Но он же уже заинтересован, разве нет? Да вроде заинтересован. Но он больше будто не верит в то, что может поправиться, что это может кончиться. Героин уничтожает личность в первую очередь, и уже спустя годы берется за тело. – Отпустило. Выдохнул Йост, будто все то время, что Тома ломало, у него сердце тоже сжималось судорогой, и только сейчас смогло забиться прежним образом. Он и представить себе не мог, и не смог бы, что так сильно будет желать о ком-то заботиться, и искренне хотеть, чтобы кому-то другому стало хорошо. Он хотел, чтобы Тому было хорошо, и не важно, станет ли сам Йост этому катализатором. – Не каркай. Обессилев пробормотал Томас. У него не было сил ни хмуриться, ни саркастично играть лицом. Он одновременно очень сильно хотел есть, пить, спать, ссать и подрочить. Его тихий и тягучий, осипший тон пригласил Йоста тоже понизить голос. – Извини. Как себя чувствуешь? Может поешь? – Было бы славно. Йост уже приготовился уходить на кухню за уже остывшими макаронами, которые он делал себе на обед, но его остановил слабый оклик: – Стой. Он звучал так, будто Том еле как решился на то, чтобы это сказать, и сейчас решался на что-то ещё. – Сядь, пожалуйста. Йост послушался тут же, сел на кровать и подождал, пока Том приподнялся. Он будто сам не до конца осознавал, что именно хотел сделать, но делал, пока не передумал. Кромешная тишина и темнота – Том не разрешал включать свет, он его страшно раздражал в последние дни. Они сидят напротив друг друга и Йост с замиранием сердца ждет. – Йост? Ты… ты меня презираешь? Звучит как выстрел без глушителя, то есть нахер вышибает Йосту мозги и размазывает их по стенке сзади него. Он энергично вдыхает, чтобы начать оправдывать то ли себя, то ли Тома. Ну, как он это обычно делает, даже не задумываясь. Его на этапе подготовки к первой фразе ее пополам перерубает: – Нет, молчи нахуй и слушай. Ты меня презираешь, ну, на самом деле? Я не хочу ни хуя слышать о том что это нормально, я имею право на ошибку и эту твою другую терапевтическую херь, ладно? Я поэтому и не хочу в рехаб, меня тошнит от этого дерьма. Я пустил по пизде три контракта, нахер послал и Илью, и Йере, и.. кого там ещё бля.. я се по-любому и ЖКТ и печень посадил за четыре недели. Четыре сраных недели, Кляйн. Ты на меня смотри щас и говори честно: ты меня презираешь? – Нет. Он это сказал совершенно без задней мысли, будто на автомате. – У меня тремор, синяки везде, где можно бля, я не мылся неделю. – Помылся же в итоге. – Я пытался выдавить себе глаза во время бэдтрипа от того, как сильно меня крыло. – Не выдавил же. – Ты заебал! Ну вот, смотри, пожалуйста, ну что это блядь?? У меня ребра торчат как у сраного трупа, синяки вон, я ваще не помню, как поставил их. Вот на это тебе тоже все равно, да? Вообще не противно? Прямо ебать ни капли? Он задирает кофту до груди, и да, это выглядит жутко, но не отталкивает Йоста. – Нашел, чем козырять. Он кладет ладони на заметно сузившиеся бока Тома и подтягивает его к себе почти вплотную. Тому щекотно и резко холодно одновременно, он переменяется в лице и упирается руками в плечи Йоста. Он почему-то ощущается страшно сильным в этот момент, даже сильнее, чем тогда, когда он буквально тащил Тома на себе. – Даже не думай вот так менять тему. Почему тебе не противно? – Да че ты заладил! Почему мне вообще должно быть противно? Йост невзначай одернул его кофту обратно вниз и приобнял покрепче. Йост сидел, согнув ноги, а Том стоял на коленях перед ним, слегка возвышаясь и, сжав его спокойные плечи, терпел факт крепких рук на собственной талии. И правда, почему ему так сильно хотелось внушить себе то, что он противен Йосту? Ему так было банально проще. Легче отпустить чувства к человеку, если ты сам себе внушил, что он тебя ненавидит. Так проще на него злиться, искать изъяны и обращать любые мысли о нем в негативные, раз уж совсем не думать не выходит. Такой механизм у Тома срабатывал только на тех, в кого он, как выяснялось позднее, действительно влюблялся. Не one night stand, не интрижка. Сексуализированные поползновения мыслей, конечно, иногда возникали, но их было меньшинство. Большая часть мыслей была о том, как бы, например, поцеловать Йоста в макушку, пока он играет в пк, и следить за милым замешательством на его лице. Голову до треска переполняли именно такие кадры, где они делают что-то обычное, но вместе, где они, само собой, сожительствуют уже много лет, знают друг друга от и до. Такие влажные фантазии малолетней СНГ лесбушки, в которых они переедут в Питер с ее интернет девушкой и заведут кота. – Я не знаю, я.. очень хочу, чтобы ты остался. Каждое слово он будто с усилием выпинывал из себя. Будто собирался сказать что-то другое, но шло то, что хотелось сказать на самом деле. – Я не собираюсь никуда уходить, пока тебе не станет лучше. – Нет, я хочу, чтобы ты остался навсегда. – Ты шутишь сейчас? У Тома внутри все сжалось от ужаса. – Забей нахуй. Он спрыгнул с кровати так резво, будто не лежал тут умирающим лебедем минутой ранее. – Погоди. – Я ссать. Ушел очень быстро, если не убежал, дальше по коридору в туалет, наугад ебнул ладонью под защелке, надеясь, что заперся, развернулся спиной к двери, прижался к ней. Сердце у него так тяжело: «ту-дух, ту-дух, ту-дух»… И он сполз вниз, аккуратно ища опору руками во всем, в чем только можно. Потом закрыл руками лицо. Ну какой дурак, ну вот он это ляпнул и сейчас Йост точно от него уйдет. Он был уверен в том, что Йост уйдет, ровно каждую секунду, что видел его в своей квартире. Его затошнило, и как хорошо, что унитаз не далеко. Вырвало. – Твою мать, дай-ка. Йост зашел – все же, не заперся. Он без лишних вопросов собрал волосы Тома в кулак и не давал ему сползти вниз. Потом повел его умываться, кушать и спать. Все это время они молчали. Йосту очень хотелось спросить его о многом, в частности о характере выкинутых будто случайно слов. Конечно, он сам догадывался, но хотел услышать это напрямую. Тому хотелось оправдаться, объяснить, что Йост не так все понял, но он был вымотан. Он заговорил об этом только утром, когда, проснувшись, нашел Йоста на балконе. Большой, безмятежный и живой, почему-то в новой одежде, но в его стиле, который ни с чем не спутаешь. Очень свободная адидас олимпийка, джинсовые черные шорты ниже колена, смешные громоздкие белые кроксы и повязанный за одну из шлёвок для ремня красный узорчатый платок-бандана. Курит свои мерзкие дешевые сигареты. Казалось бы, у него есть деньги на нормальные, даже на хорошие, но он покупал эту гадость, при том одну и ту же, всегда. Том, глядя на него, застыл, как жук в янтаре, распятый его красотой, как бестолковое насекомое меткой булавкой коллекционера. Очнулся только тогда, когда сзади него хлопнула дверь балкона, и испуганно высоко, надтреснуто вскрикнул. Йост молниеносно на него обернулся через плечо. – Доброе утро. Мягкая улыбка. Он тоже засмотрелся на заспанного Тома, который от солнца скрючил лицо так, будто съел лимон с кожурой. Вихрь на голове, все та же, что и вчера, несуразная бордовая кофта в широкую красную полоску и с аббревиатурой на груди крупными белыми буквами, носки разные, штаны неясно, куда делись за ночь, говно в глазах – ещё даже не умывался, значит. Стоит, переминаясь с ноги на ногу, чувствующий себя глупо рядом с этим великолепным мужчиной. А великолепный мужчина смотрит на него, переерошенного, как одуванчик, и думает, что ничего красивее в жизни не видел. – Иди сюда. Том почему-то слушается. Наверное, потому, что в течение десяти минут после пробуждения он работает на автопилоте. Сказали «подойди», значит – подойдет. Складывает локти на неширокие перила и морщится от запаха дыма, сочащегося из конца, видимо, только что начатой сижки. – Нах ты их куришь? Тебе нормальных купить? – Хз, нравится. Том и так сморщенный, как изюм, но если бы мог, то поморщился бы ещё сильнее. – Фу. Они ж пахнут как помойка. – Ну, шоколадненькие. Пауза. – Как помойка у шоколадной фабрики. Так норм? Том выпрямился, поежился от порывистого утреннего ветра. – Тебе холодно? Тепло же. – Бро, вчера вечером снег шел. – Да ну, сейчас же не идет. Целых восемь градусов. На не изменившемся лице Тома по прежнему было написано все, что он о нем думает. Йост не решился больше ничего говорить. Он молча отогнул борт олимпийки, помимо которой на нем, оказывается, была белая майка, и сунул Тома под олимпийку. Йост был не теплый, он был кипяток. Том брыкнулся один раз, но почувствовал себя вдруг так хорошо, что решил больше не сопротивляться. Смиренно прижался к Йосту, но с очень недовольным видом, чтобы не расслаблялся. У Йоста это вызвало явную улыбку, он вдруг вспомнил: – Не волнуйся, останусь с тобой, пока тебе не захочется, чтобы я ушел. – Чего? Ты это к чему? – Хорош придуриваться, а, ты знаешь, к чему я. А я знаю, к чему ты это вчера сказал. У Тома сердце опять: «ту-дух, ту-дух, ту-дух». А сердце Йоста осталось спокойным – он его лопаткой чувствовал. Том потихоньку, медленно повернулся к нему лицом, высвобождаясь из вежливого полуобъятия, и упираясь в перила. – К чему же? Хватило одного упрямого взгляда, чтобы Том устало капитулировал. – Ладно, хорош так на меня смотреть. Да, я тебя.. И пристыженно замолчал. Йост шагнул на него, оперевшись о перила, Том обвил руки вокруг его шеи, одной ухватив за воротник, и слегка выгнулся назад. Все уже слишком недвусмысленно, давай уже, говори, тебе некуда деваться. – Я тебя.. я люблю тебя. Йост хотел сказать «как я хотел это услышать», но вместо этого поцеловал. Если бы Тому предложили остановить момент прямо сейчас, он бы не мучился, как идиот Фауст, он бы согласился, не думая ни секунды. Он не знает, сможет ли выздороветь, но теперь точно уверен в том, что будет делать это не только ради себя, а ещё и ради Йоста. А Йост будет помогать Тому ради его блага. Тому нужен был костыль, чтобы идти дальше, а судьба послала ему инвалидную коляску. – Блядь! Том от него влажно оторвался. – Что? – …сижка упала. Не бывает бывших нарков? Хз, может быть. А вот могут ли быть нормальные отношения с нарками? Хз, сейчас проверим.