Я буду помнить

Алексей Воронцов всегда получал то, что хотел. Он понял это раньше, чем научился говорить. В три года он указал пальцем на игрушечного медведя в витрине — и через час медведь стоял в изголовье его кровати, вдвое больше самого ребёнка. В семь он приказал выгнать гувернантку, посмевшую повысить голос, — и отец даже не спросил причину. Альфа лишь усмехался: «Мой мальчик всегда знает, чего хочет». Единственное, что он не мог получить был Дмитрий Соколов. Высокий альфа с острым взглядом и голосом, от которого у любого омеги подкашивались колени. Семья Соколовых была не менее влиятельной, чем Воронцовы, но Дмитрий воспитывался в другой философии: никакой роскоши и жестокости ради удовольствия. Алексей влюбился в него в тринадцать лет. Тогда он издевался над омегой из параллельного класса просто чтобы развлечься. Дмитрий появился из ниоткуда, перехватил занесённую для удара руку и рявкнул так, что у Алексея зазвенело в ушах: «Хватит! Ты что, скотина, творишь?» Вместо страха Алексей почувствовал жар внизу живота. Странное, сладкое томление. Запах Дмитрия — морозный, чистый, с оттенком хвои — ударил в голову сильнее любого наркотика. «Этот альфа будет моим», — решил он тогда. Он преследовал Дмитрия годами. Когда тот поступил на факультет международных отношений в лучший университет страны, Алексей подал документы туда же, хотя его мозгов едва хватало на платное отделение. Отец перевёл сумму, даже глазом не моргнув, и добавил: «Смотри только, не опозорь фамилию». Они учились вместе два года. Два года Алексей кружил вокруг Дмитрия, как голодный хищник, оставляя за собой шлейф феромонов с нотками ванили и шафрана. Он подкупал одногруппников, чтобы те оставляли их наедине. Он устраивал «случайные» встречи в библиотеке, выучивая расписание Дмитрия наизусть. Однажды, на первом курсе, он даже попытался поцеловать его на вечеринке — но Дмитрий мягко, но твёрдо отстранил его ладонью. — Лёша, — сказал он тогда, глядя сверху вниз с этой своей спокойной, чуть снисходительной улыбкой, — ты мне как младший брат. Перестань. Младший брат. Алексей тогда не спал всю ночь, разбил зеркало в ванной кулаком и зализывал порезы, глядя на своё отражение в осколках. Он не привык получать отказы. А от альф — тем более. Но настоящая катастрофа случилась на втором курсе, когда в их группу перевёлся Иван Ковалёв. Алексей заметил его не сразу. Омега был бледным, худым, одетым в потрёпанную куртку — наверное, купленную ещё в школе. Он всегда сидел на последней парте, тихо конспектировал лекции и никогда не смотрел альфам в глаза. «Бюджетник с окраины», — шептались сокурсники. «Поступил по дурацкой программе для талантливых». Алексей не обратил бы на него внимания, если бы не один случай. На семинаре по геополитике профессор задал вопрос об экономических последствиях санкций. Все молчали. Альфы утыкались в конспекты, дети бизнесменов делали вид, что что-то ищут в телефонах. А потом этот омега — бледный, трясущийся, сжимающий край стола — поднял руку. И начал говорить. Он говорил пятнадцать минут. С цифрами и реальной статистикой. Таким чистым, выверенным языком, что даже профессор отложил указку. Иван рассуждал о макроэкономике, о политических рисках, о том, как санкции ударили по самым уязвимым слоям населения — таким, как он сам. Когда он закончил, в аудитории повисла тишина. А потом Дмитрий медленно захлопал. Алексей увидел, как Дмитрий смотрит на Ивана. Не снисходительно, не вежливо — а с уважением и интересом. С чем-то ещё, от чего у самого Алексея заледенели пальцы. Сначала это были редкие разговоры после лекций и совместная подготовка к проекту. Потом Дмитрий стал подвозить Ивана до общежития. Лёша видел, как меняется Дмитрий рядом с этим нищим омегой. Обычно ледяной альфа начинал улыбаться — мягко, почти нежно. Его запах, чистый и морозный, становился густым. Он бессознательно метил территорию: когда Иван оказывался рядом, Дмитрий вставал так, чтобы перекрыть его от остальных альф. Один раз на вечеринке Виктор — тот самый, что вечно крутился возле Алексея — попытался пригласить Ивана на танец, и Дмитрий молча встал между ними. Не сказал ни слова, просто посмотрел. И Виктор отступил. Алексей тогда чуть не сломал бокал в руке. Кульминация случилась в конце второго курса. Алексей сидел в своей машине, серебристом «Мерседесе», на университетской парковке. Дождь барабанил по крыше, дворники монотонно шаркали по стеклу. Он открыл видео, которое ему прислали друзья. На экране — пустая аудитория. Дмитрий сидит на парте, Иван стоит между его колен, опираясь ладонями о грудь альфы. Потом Дмитрий наклоняется и целует его. Альфа гладит Ивана по затылку, перебирая тонкие тёмные волосы. Иван краснеет — даже через дрожащее видео было видно, как его щёки заливает румянец — и прячет лицо в шею альфы, будто стесняясь собственного счастья. Дмитрий тихо смеётся, целуя его в висок, и что-то шепчет. Что именно — не разобрать, но от этого шёпота Иван сжимает пальцы на его плечах ещё крепче. Алексей смотрел и не чувствовал ничего, кроме кипящей злости внутри. Слёзы жгли глаза, но он не плакал — он ненавидел себя за эту слабость. Он нажал перемотку, посмотрел снова. Ещё раз и ещё. В какой-то момент он заметил деталь, от которой его затрясло. На последнем кадре, когда Иван уже выходил из аудитории, Дмитрий дотронулся до своей шеи — там, где у альф находятся железы, выделяющие феромоны. Он провёл пальцами по коже, а потом будто невольно понюхал их. И улыбнулся. Запах Ивана остался на нём. И Дмитрию это нравилось. Алексей отбросил телефон на пассажирское сиденье. В груди разрасталась такая ненависть, он боялся, что его просто разорвёт изнутри. «Сукин сын, — подумал он про Ивана. — Он мой!» Лёша не спал всю ночь. Лежал в своей постели, застеленной итальянским шёлком, смотрел в высокий потолок пентхауса и перебирал в голове варианты. Убить омегу? Слишком очевидно. Подставить? Дмитрий раскапает правду — Соколовы наймут лучших следователей. Запугать? Трусливый омега побежит жаловаться, и это только сблизит его с Дмитрием. Нужно было нечто более изощрённое. Такое, чтобы Иван сам захотел исчезнуть. Такое, чтобы Дмитрий, увидев его, чувствовал только отвращение. К утру план созрел. Он позвонил Виктору в шесть утра. Тот поднял трубку после второго гудка — Виктор никогда не спал крепко, слишком много врагов нажил за свои двадцать два года. — Заезжай вечером, — сказал Алексей. Голос звучал спокойно, только пальцы, сжимавшие телефон, побелели. — Есть дело. Виктор явился ровно в девять, в тёмно-синем пиджаке, с неизменной ухмылкой. Он был крупнее Алексея, шире в плечах, и от него всегда пахло дымом и дешёвым виски — Виктор не утруждал себя дорогими духами, его естественный запах был агрессивным, и ему это очень даже нравилось. Альфа бросил пиджак на кожаный диван, прошествовал к бару и налил себе щедрую порцию бурбона, не спрашивая разрешения. — Для тебя — всё что угодно, принцесса, — ухмыльнулся он, отпивая прямо из графина. — Что на этот раз? Кто перешёл тебе дорогу? Алексей стоял у панорамного окна, спиной к гостю. Внизу раскинулся ночной город. Где-то там, в дешёвом общежитии на окраине, Иван Ковалёв сидел сейчас, наверное, за своим старым ноутбуком, читал лекции и улыбался, думая о Дмитрии. — Есть один омега, — сказал Алексей не оборачиваясь. Голос был низким, тягучим, почти ласковым — от этой ласки Виктор поставил графин на стойку и напрягся. — Ты его знаешь. Бедный, умный и красивый, чтоб его. Дима в него втрескался по уши. — Соколов? — Виктор присвистнул, но в глазах мелькнуло понимание. В их кругу все знали о наваждении Алексея. — Тот самый ледяной принц? Ну, принцесса, а он не промах. И что ты хочешь? — Я хочу, чтобы омеги больше не существовало для Дмитрия. Алексей наконец повернулся. В его тёмных глазах горела такая концентрированная ненависть, что даже Виктор, знавший его с пелёнок, на секунду отступил на шаг. — Слушай внимательно. Ваня снимает комнату на Южной, ходит через старый парк после последней пары, потому что это короткий путь. Всегда один, никто не будет его искать минимум несколько часов.  Алексей подошёл ближе. — Ты трахнешь его, Витя. Но без жести, можешь наркоты ему подсыпать, чтоб он кайф ловил. Чтобы потом не мог смотреть в глаза не то что Дмитрию — себе в отражении. Сними всё на видео с хорошим качеством, ясно? Я хочу видеть каждую секунду его страха. Виктор долго молчал. Потом медленно улыбнулся — той самой хищной, масляной улыбкой, от которой у нормальных людей стынет кровь. — Ты знаешь, чем это пахнет, Лёш? Это пахнет тюрьмой. Даже для нас это слишком. — Никто не узнает. И даже если узнает — ты думаешь, кто-то поверит какому-то нищему омеге против двух золотых фамилий? — Алексей усмехнулся, и в усмешке было столько превосходства, что Виктор кивнул. — И потом... я ведь предложу тебе достойную плату. Виктор поднял бровь. — Какую? Алексей шагнул вплотную — так, что их тела почти соприкоснулись. Он положил ладонь на широкую грудь альфы, чувствуя под тканью рубашки твёрдые мышцы, и прошептал, почти касаясь губами мочки его уха: — Меня. На одну ночь. Сделаешь всё, что захочешь. В комнате повисла тишина, разрезаемая только далёким шумом города за окном. Виктор смотрел на него — и в его взгляде смешивались голод и дикое желание. — Всё, что захочу? — переспросил он тихо. — Всё. Виктор схватил его за подбородок — жёстко, почти до боли — и заставил задрать голову. Их глаза встретились. Алексей не отвёл взгляда. Внутри всё дрожало от отвращения и предвкушения, но он знал: это единственный способ. Виктор нужен ему. И эта цена была ничтожной по сравнению с тем, что он получит. А получит он Дмитрия, который будет знать, что его омега — грязная шлюха. И никогда больше не сможет быть с ним. — Когда приступаем? — спросил Виктор, не отпуская его подбородка. — Завтра. После последней пары. У него в пятницу всегда последняя лекция по дипломатии, заканчивается в шесть. Он идёт через парк ровно в шесть двадцать пять. Я проверил. Виктор отпустил его, отступил на шаг и поднял свой бокал. — Тогда за успех, принцесса. — За успех, — повторил Алексей и опрокинул в себя виски одним глотком. Когда Виктор ушёл, звякнув ключами в лифте, Алексей подошёл к бару, достал телефон и пересмотрел видео ещё раз. В последний раз. Дима целует Ивана. Дима улыбается, от того, что пахнет этим нищим омегой. — Если я не могу быть с тобой, Дима, — прошептал Алексей в пустоту, и в его голосе не было ничего, кроме тьмы, — то никто не будет. На окраине, в маленькой комнате с продавленной кроватью и стопкой учебников на подоконнике, Ваня лежал на спине, глядя в потолок, и трогал губы кончиками пальцев, вспоминая, как Дима целовал его, прощаясь. Он не мог знать, что завтра в шесть двадцать пять ему сломают жизнь. Он улыбался, думая о Дмитрии. И это была его последняя улыбка.