Я буду помнить

Дмитрий Соколов не спал почти одиннадцать дней. Сначала были похороны. Потом он нанял частного детектива, заплатил за экспертизу видео, выяснил, с какого IP-адреса был сделан первый залив. Его люди опрашивали студентов, искали свидетелей, собирали крупицы информации. Круг сужался. Виктор Морозов. Алексей Воронцов. Белый фургон без номеров. Двое наёмников с одинаковыми серыми толстовками. Дмитрий знал их лица уже на третий день — детектив нашёл запись с камеры наблюдения у заправки возле парка. Фургон засветился в шестом часу, потом уехал в сторону промзоны. Водителя нашли на пятый день. Им оказался Коля Баранов, бывший сокол, вылетевший с факультета за избиение омеги на первом курсе. Коля был не дурак — он сразу понял, зачем к нему пришли люди Соколова. И сразу согласился дать показания. — Морозов заплатил мне десять тысяч, — сказал Коля, глядя в пол, нервно теребя край куртки. — Сказал, просто отвезти их в парк и потом забрать. Я не знал, что они будут... ну, это. Думал, просто попугать. А они... он... — Коля сглотнул. — Виктор там часа полтора был. А потом мы его выкинули у дороги. Я не хотел, но он сказал, что иначе меня самого... — Кто «он»? — спросил Дмитрий. Голос был спокойным, но Коля вздрогнул. — Морозов? — Не только. Морозов работал на... Коля замолчал, облизнул губы и прошептал имя, о котором Дмитрий уже догадывался. Алексей Воронцов. Дмитрий не удивился. Он знал, что Алексей болен — той особенной болезнью богатых мальчиков, которым никогда не говорили «нет». Он знал о его одержимости. Но чтобы так... чтобы ценой жизни другого человека... — Свободен, — сказал Дмитрий Коле и вышел из подвала, где проходил допрос. На улице было холодно. Ноябрь выжимал из города последние краски. Дмитрий постоял минуту, глядя на свои руки. Потом сел в машину и завёл двигатель. Он ехал к Алексею без чёткого плана. Он просто знал, что не может больше ждать. Пентхаус Воронцова находился в центре, в элитном доме с собственной системой безопасности. Охранник на входе узнал Дмитрия и пропустил без вопросов. Лифт поднимался медленно. Дмитрий смотрел на своё отражение в зеркальных стенах и видел чужие глаза — тёмные, провалившиеся, с красными прожилками. Он выглядел так, будто провёл эти одиннадцать дней в аду. Дверь в квартиру была не заперта. Это было странно. Дмитрий толкнул дверь, и она со скрипом отворилась, впуская его в полумрак. Запах ударил первым. Запах алкоголя, прокисшей еды, чужого пота и... страха. Острого, животного страха, который смешивался с чем-то металлическим, похожим на кровь. Ещё в воздухе витал горьковато-химический аромат, который Дмитрий не мог определить сразу, но инстинктивно узнал. Наркота. Он прошёл через гостиную. Пустые бутылки, разбитый бокал, опрокинутый стул. — Лёша? — позвал Дмитрий. Голос прозвучал глухо, потерявшись в высоких потолках. Никто не ответил. Он двинулся дальше, в коридор. Дверь в спальню была приоткрыта. Из неё струился тусклый свет от ночника Дмитрий толкнул дверь, Алексей лежал на кровати, сжавшись в комок, поджав колени к груди, обхватив себя руками за плечи. Он был одет в одну тонкую белую рубашку, расстёгнутую почти до пупка, и в трусы. Всё остальное валялось на полу — брюки, носки, ремень, который, судя по всему, выдернули из шлёвок резко, так что кожа треснула. Но не это было страшным. Дмитрий подошёл ближе. Свет ночника упал на открытую кожу, и он увидел синяки. Синяки были везде — на шее, на плечах, на рёбрах и бёдрах. Тёмные, фиолетовые, с жёлтыми краями. На белье была кровь. Свежая, ещё не засохшая, пятнами растёкшаяся по ткани. У Дмитрия перехватило дыхание. — Лёша... — выдохнул он, опускаясь на колени перед кроватью. Алексей не реагировал. Его глаза были открыты, но смотрели в никуда — остекленевшие, расширенные зрачки почти полностью съели радужку. Зрачки наркомана. Возле кровати на тумбочке лежал шприц, рядом рассыпанный белый порошок. «Он обдолбан в хлам» — понял Дмитрий. Он протянул руку и коснулся плеча Алексея. И отшатнулся, потому что омега закричал. Звук был ужасным. Не громким — скорее хриплым, сдавленным, похожим на вой раненого зверя. Алексей отполз к изголовью кровати, вжался в подушки, выставил вперёд дрожащие руки, будто защищаясь. — Не надо... не надо больше... — лепетал он, не узнавая Дмитрия. — Пожалуйста... я всё сделаю... только не... — Лёша, это я, — Дмитрий поднял руки вверх, показывая, что не опасен. — Это Дима. Помнишь меня? Алексей моргнул. В его глазах на секунду мелькнуло узнавание, потом снова исчезло, утонув в наркотическом тумане. — Дима? — прошептал он, и его губы дрогнули в жалкой, беспомощной улыбке. — Дима... ты пришёл... а я... я плохой, да? Я очень плохой... По его щеке скатилась слеза. За ней — ещё одна. Алексей плакал — беззвучно, не пытаясь вытереть лицо, просто позволяя слезам течь по скулам. — Что с тобой случилось? — спросил Дмитрий, хотя уже догадывался. — Витя, — имя вырвалось из горла Алексея вместе с рыданием. — Витя пришёл... за обещанным... я не хотел... я сказал ему нет... но он... он... Алексей замолчал, сжался ещё сильнее, обхватив колени руками, и закачался — вперёд-назад, как ребенок. Дмитрий смотрел на него и не знал, что делать. Он приехал сюда, чтобы убить, избить или, по крайней мере, посмотреть в глаза человеку, который разрушил жизнь Вани, и сказать ему, какой он ничтожный, гнилой, заслуживающий только боли и смерти. Но вместо монстра он нашёл... это. Сломанное, избитое, окровавленное тело. Наркоманские зрачки. Синяки на шее — следы чужих пальцев. В его голове столкнулись две реальности. Первая: Алексей Воронцов — заказчик изнасилования Вани. Человек, который хладнокровно решил уничтожить чужую жизнь. Он заслуживает самого страшного наказания. Он чудовище. Вторая: Алексей лежит перед ним на кровати, истекающий кровью, обдолбанный, и плачет от боли, которую причинил ему другой человек. И этот другой человек — тот же самый Виктор, который насиловал Ивана. Он сделал с Алексеем то же самое. Значит ли это, что Лёша тоже жертва? Дмитрий зажмурился, потирая лицо ладонями. В голове гудело. Гнев, ненависть, жажда мести — всё это никуда не делось, но теперь к ним примешивалось что-то ещё. Смятение. Отвращение к себе за то, что он чувствует жалость к этому человеку. — Я не знаю, что мне делать, — прошептал Дмитрий вслух. Алексей, не слыша его, продолжал раскачиваться и плакать. Его губы шевелились, повторяя одно слово. Дмитрий наклонился ближе, чтобы разобрать. — Прости... прости... Ваня, прости... Дмитрий вздрогнул, его словно током ударило. Алексей звал Ивана. Не его, Дмитрия. Не Виктора. А мёртвого омегу, которого сам же и уничтожил. «Он просит прощения у трупа», — подумал Дмитрий. — «Он понимает, что наделал. Но теперь поздно просить прощение». Он хотел встать и уйти. Просто развернуться и оставить Алексея здесь, в его собственной грязи, с его собственной совестью, которая теперь будет терзать его до конца жизни. Это было бы справедливо. Но ноги не слушались. Вместо того чтобы уйти, Дмитрий опустился на пол, прислонившись спиной к кровати. Он сидел рядом с Алексеем, не касаясь его, и слушал, как тот плачет. В комнате пахло кровью, наркотиками и человеческим отчаянием. — Почему ты не убил себя? — спросил Дмитрий тихо. Алексей не ответил. Может, не услышал. Дмитрий закрыл глаза и просидел так, наверное, с час. А потом достал телефон и вызвал «скорую». Не для того, чтобы спасти Алексея — тот заслуживал смерти. А для того, чтобы самому не стать тем, кого презирает. — Ты будешь жить, — сказал Дмитрий, глядя в потолок. — И каждый день своей жизни ты будешь помнить, что сделал. Это страшнее любого наказания. Скорая приехала через двадцать минут. Врачи в синей форме заполнили комнату, переговариваясь тихими голосами. Алексей не сопротивлялся — он уже был почти без сознания, его тело обмякло, глаза закатились. — Передозировка, — сказал один врач, щупая пульс. — Едва дышит. Срочно в реанимацию. — Кто вы ему? — спросил другой, глядя на Дмитрия. — Никто, — ответил Дмитрий. Он вышел из пентхауса, когда носилки с Алексеем уже загружали в машину. На улице моросил дождь — мелкий, противный, как будто сам город оплакивал омегу. Дмитрий сел в машину, положил руки на руль и долго сидел неподвижно. В зеркале заднего вида мигали огни «скорой», удаляясь в сторону больницы. В голове не было ни мыслей, ни планов. Только одна тяжёлая мысль: «Я пришёл мстить, а мстить теперь даже некому. Лёша всё сделал за меня». Дмитрий Соколов не знал, что делать дальше. Но одно он понял точно: месть не принесет облегчения. В этой истории победителей не будет. Будут только мёртвые и сломленные, которым предстояло жить с этим грузом до конца своих дней. Реанимация длилась трое суток. Врачи боролись за жизнь Алексея, промывали желудок, ставили капельницы. Передозировка была серьёзной — смесь опиатов и алкоголя едва не остановила сердце. Если бы Дмитрий вызвал «скорую» на полчаса позже, Алексей бы просто не проснулся. На вторые сутки в больницу прилетел Владимир Воронцов. Альфа старой закалки — семьдесят лет, седые волосы, лицо, изрезанное морщинами. В молодости он строил империю на крови и костях, в зрелости — отмывал деньги через десятки фирм, в старости — правил всем этим железной рукой. Никто не смел перечить Владимиру Воронцову. Владимир вошёл в палату интенсивной терапии, где Алексей лежал под капельницами, бледный, как простыня, с синяками на шее и запястьях. Рядом пикала аппаратура, фиксируя слабый, но ровный пульс. — Что с ним случилось? — спросил Владимир у лечащего врача. Голос был спокойным, но таким, что врач побледнел и начал заикаться. — Передозировка... и, э-э-э, следы физического насилия. Анальные разрывы, гематомы, следы удушения. Мы подозреваем изнасилование. Владимир молчал ровно пять секунд. Потом повернулся к своему помощнику — высокому, молчаливому мужчине по фамилии Громов. — Узнай всё. Кто. Когда. Как. К вечеру чтобы было всё готово. — Будет сделано, — кивнул Громов и вышел. Владимир подошёл к кровати сына, посмотрел на его осунувшееся лицо, на следы игл на локтевых сгибах. — Дурак, — сказал Владимир тихо, почти ласково. — Всегда был дураком. Думал, что всё можно купить. Даже любовь. Он постоял ещё минуту, потом вышел в коридор и сделал звонок в частную клинику в Швейцарии. Лучшую клинику для «особых» пациентов. Два этажа, индивидуальная программа лечения, полная изоляция от внешнего мира. Стоимость — сорок тысяч евро в месяц. Владимир оплатил год вперёд. Громов отработал за шесть часов. К вечеру на столе Владимира лежало досье: Виктор Морозов, двадцать два года, сын владельца сети автозаправок. Неоднократно задерживался за хулиганство, один раз — за избиение омеги, но дело замяли за деньги. В последние дни Виктор прятался. Не потому, что боялся закона — он никогда его не боялся. А потому, что до него дошли слухи: Соколовы начали копать под историю с видео, и подозрения пали на него. Он залёг на заброшенной даче в Подмосковье, которую купил через подставное лицо. Но Громов нашёл и дачу. Владимир не стал брать с собой охрану — только Громова и ещё двоих своих людей, ветеранов чеченских войн, которые работали на него последние пятнадцать лет. Они не задавали вопросов, просто исполняли приказ. Дача стояла в конце грунтовой дороги, окружённая голыми берёзами. Ноябрьский ветер гонял по двору сухие листья. В окнах горел свет — тусклый, жёлтый, от единственной лампочки. — Он там, — сказал Громов, кивнув на дом. Владимир вышел из машины, поправил пальто и пошёл к крыльцу. Дверь была заперта, но один из его людей выбил её с одного удара ногой. Внутри пахло сыростью, старыми сигаретами и дешёвым виски. Виктор сидел в кресле-качалке, с бутылкой в руке, и смотрел телевизор — старый «Рубин», который показывал только два канала. Увидев вошедших, он не вскочил, не попытался убежать. Он был слишком пьян для этого. — О, гости, — пробормотал он, щурясь на свет. — А я думал, вы попозже будете. Или не приедете вовсе. Воронцов? Старый Воронцов? — он узнал Владимира и хрипло рассмеялся. — Папаша пришёл разбираться за своего щенка? Ну давай, разбирайся. Только учти — твой Лёша сам меня просил. Сказал: «Делай со мной всё, что хочешь». Я и сделал. Мы квиты. Владимир не сказал ни слова. Он подошёл к креслу, выхватил бутылку из руки Виктора и с силой разбил её о косяк. Стекло разлетелось, остатки алкоголя потекли по обоям. — Ты изнасиловал моего сына, — сказал Владимир. Голос был тихим, спокойным, почти ласковым. — Ага, — ухмыльнулся Виктор, не чувствуя опасности. — И он мне ещё спасибо сказал. Трахался, как последняя шлюха. Я видео сохранил. Хочешь посмотреть? Владимир молча кивнул Громову. Тот подошёл сзади, схватил Виктора за волосы и запрокинул голову так, что хрустнули шейные позвонки. Второй боец, не говоря ни слова, вытащил из-за пояса кастет. — Сынок, — сказал Владимир, глядя Виктору в глаза. — Ты сейчас поймёшь одну простую вещь. Есть люди, которых можно трогать. А есть люди, за которых я лично отправлю тебя в ад. Он отошёл на шаг и кивнул. Бойцы работали молча. Профессионально. Первым ударом — кастетом по лицу — Виктору разбили нос. Кровь хлынула на подбородок, на старый свитер. Вторым ударом — по рёбрам, так что хруст услышали даже за дверью. Третьим — по коленной чашечке, чтобы не смог бежать, даже если каким-то чудом выберется. Виктор заорал. Он уже не улыбался. Он катался по грязному полу, зажимая лицо окровавленными руками, и выл, как раненый пёс. — Хватит, — сказал Владимир, когда понял, что тот уже не встанет. — Громов, вызывай полицию. Скажи, что мы задержали особо опасного преступника. Передай, что у нас есть доказательства двух изнасилований. Видео. Свидетельские показания. Отпечатки. Всё, что нужно. — Каких двух? — прохрипел Виктор, сплёвывая кровь. — Там был только один... этот нищий... — Было два, — перебил Владимир. — Мой сын тоже изнасилован. Сегодня я подам заявление. И поверь мне — адвокаты сделают так, что ты сгниёшь в самой страшной тюрьме этой страны. Виктор вдруг понял, что игра проиграна. Он замер, глядя на Владимира снизу вверх, и в его глазах впервые появился страх. — Вы не можете... я тоже из влиятельной семьи... — Твой отец, — медленно сказал Владимир, — уже получил звонок от меня. Я дал ему выбор: либо он от тебя отказывается и сохраняет свой бизнес, либо он тебя защищает и теряет всё. Как думаешь, что он выбрал? Виктор открыл рот, но не издал ни звука. — Меня? — спросил он наконец шёпотом. — Ответ неверный, — ответил Владимир. _______ Дмитрий узнал о задержании Виктора на следующее утро. Ему позвонил адвокат семьи Соколовых — пожилой, седой мужчина. — Дима, дело об изнасиловании Ивана Ковалёва сдвинулось с мёртвой точки. Появился новый свидетель и доказательства. Подозреваемый задержан. Я направляю тебе документы для ознакомления. — Какой свидетель? — спросил Дмитрий, хотя уже догадывался. — Алексей Воронцов. Он даёт показания против Виктора Морозова. Его отец оплатил лучших адвокатов, и теперь... ну, ты понимаешь. Два эпизода. Две жертвы. Один преступник. Дмитрий молчал. В голове крутилась одна и та же мысль: «Алексей даёт показания. Алексей, который заказал это изнасилование, теперь выступает как жертва, и ему поверят. Потому что он Воронцов. Потому что у него есть деньги. Потому что мир устроен так, что палач всегда может прикинуться жертвой, если у него достаточно большой кошелёк.» — Он получит срок? — спросил Дмитрий. — Виктор Морозов — да. Прокуратура оценивает от двенадцати до двадцати лет. Особо тяжкие преступления, отягчающие обстоятельства — групповое изнасилование, распространение видео, смерть потерпевшего. — А Алексей? Адвокат помолчал. — Алексей Воронцов проходит по делу как свидетель и вторая жертва. Его показания против Виктора имеют решающее значение. Обвинений ему не предъявлено. Дмитрий закрыл глаза. — Спасибо, — сказал он и повесил трубку. Суд был закрытым. Виктор Морозов сидел в клетке с повязкой на сломанном носу, с загипсованной рукой и коленом. Он выглядел старше своих двадцати двух — серый, осунувшийся, с бегающими глазами. Адвокаты у него были дорогими, но недостаточно хорошими, чтобы тягаться с командой, нанятой Воронцовым. Свидетельские показания были серьезными: запись с камеры наблюдения, показания Коли Баранова, медицинская экспертиза Ивана и Алексея, видео из фургона, которое экспертиза подтвердила как подлинное. И, конечно, показания Алексея Воронцова. Алексей пришёл в суд через месяц после клиники. Он всё ещё был бледным и худым, но глаза осознанные. Наркотики остались в прошлом — по крайней мере, на время лечения. Он сидел в стороне от Дмитрия, не встречаясь с ним взглядом. — Подсудимый Морозов признаётся виновным по статье 131, пункту «б» — изнасилование, совершённое с особой жестокостью, а также по статье 132 — насильственные действия сексуального характера, совершённые группой лиц, — зачитывал приговор судья. — С учётом отягчающих обстоятельств — смерть потерпевшего Ковалёва И.В., наступившая вследствие совершённых преступлений, — суд приговаривает Морозова Виктора Андреевича к восемнадцати годам лишения свободы в колонии строгого режима. Виктор просто сидел, уставившись в одну точку, и молчал. Адвокат подал апелляцию — её отклонили через две недели. Через месяц Виктора этапировали в колонию строгого режима на Северном Урале. ______ Дмитрий стоял у могилы Ивана, когда прочитал новость о приговоре в телефоне. Он смотрел на серый камень, на выбитые буквы «Иван Ковалёв. 2004–2025», и не чувствовал ничего, кроме пустоты. Виктор сядет в тюрьму. Алексей вылечится в Швейцарии, потом вернётся, унаследует бизнес отца и будет жить дальше. А Иван останется здесь, в мёрзлой земле, один, под холодным ноябрьским небом. — Ваня, — тихо сказал Дмитрий. — Я не знаю, справедливо это или нет. Я не знаю, есть ли вообще справедливость. Но я сделал всё, что мог. Ветер шевелил сухие листья на могиле. Где-то вдалеке лаяла собака. Дмитрий постоял ещё минуту, потом развернулся и ушёл. Ему предстояло жить дальше. Учиться. Заканчивать университет. Строить карьеру. Может быть, когда-нибудь — полюбить снова. Но он знал, что часть его останется здесь, на этом кладбище, навсегда. Лёша, вернувшись из Швейцарии через год, первым делом приехал к этой же могиле. Принёс белые хризантемы — Иван любил их, когда был жив. Опустился на колени и прошептал: — Ты не простишь меня. Я знаю. Но я буду помнить. Каждый день. До самой смерти. Он положил цветы на снег и ушёл, не оглядываясь. И только тогда, когда машина Алексея скрылась за поворотом, из-за деревьев вышел Дмитрий. Он приехал раньше, видел всё, но не стал показываться. — Он прав, — сказал Дмитрий могиле. — Ты не простил бы его. Я тоже. Он посмотрел на хризантемы, белые, хрупкие, уже присыпанные снегом. Потом повернулся и пошёл прочь. Снег падал всё сильнее, заметая следы. Их история разошлась по университету сотней версий. Кто-то говорил, что Алексей сам во всём виноват. Кто-то, что он просто попал под влияние Виктора. Кто-то, что Дмитрий должен был защитить Ивана, отомстить за него. Правда, как всегда, оказалась сложнее. Виктор Морозов сгнил в колонии, забытый своими же — потому что отец отрёкся от него, а друзья разбежались, как крысы. Алексей Воронцов больше никогда не пытался прикоснуться к Дмитрию. Он закончил университет, уехал в Европу, потом вернулся и возглавил один из бизнесов отца. Он не пил, не кололся, не ходил по ночным клубам. Его тошнило от прикосновений альф, поэтому везде он ходил в перчатках. Детей иметь он не мог после изнасилования. Виктор повредил его репродуктивную систему. Он считал это своим наказанием. Алексей много работал, бывало, даже ночевал в офисе. И каждый год, девятнадцатого ноября, в день смерти Ивана, он приезжал на кладбище с белыми хризантемами. Дмитрий Соколов не простил Алексея. Не смог. Но и не отомстил. Он просто вычеркнул его из своей жизни. Поступил на дипломатическую службу, уехал в другую страну, женился на хорошем омеге, родил детей. Он был счастлив — насколько это вообще возможно для человека, который однажды нашёл своего любимого мёртвым в ванне. Но иногда, по ночам, ему снился Ваня. Живой. Улыбающийся. В своей старой куртке и с дурацким шарфом, который он никогда не снимал. — Привет, — говорил Иван во сне. — Я всегда рядом. Дмитрий просыпался и долго лежал в темноте, глядя в потолок, пока рядом не начинал ворочаться муж. — Кошмары? — сонно спрашивал тот. — Нет, — отвечал Дмитрий. — Воспоминания. Он переворачивался на бок, закрывал глаза и пытался заснуть снова. Иногда получалось. Чаще — нет.