Солнце в ладонях

      У мэра города есть прелестная дочь.       Её волосы вьются, как лепестки алых роз, ресницы пушатся, будто у тонкошеей ламы, что глядит на мир кроткими влажными глазами, улыбка не улыбка, а нежный летний ветер, едва-едва трогающий губы по утрам. Когда солнце скрывается далеко за морем, она выплывает из дома походкой призрака и бредёт в сумерках — только каблук тихо бьёт по городскому камню, — выскользает за ворота и растворяется где-то во тьме.       У дочери мэра платье мягкое и воздушное, оно почти не касается кожи и переливается нежнейшими цветами, какие только различает глаз. На носу у неё веснушки, а на уме — истории, и она готова ночь до рассвета слушать россказни старого мечника, сколько бы ни говорили кругом, что тот наверняка и не видал никогда драконов и, уж конечно, не бывал нигде дальше Атары.       Дочь мэра не работает в поле, не метёт полы, не стоит в жару у прилавка и не готовит ужин на всю семью. Она не рыбачит, не выращивает тыквы в их маленьком садике, не разъезжает на лошади, не загорает на пляже. И в ночи, у реки, под дубом её не ждёт тайный возлюбленный, который клялся бы в порыве чувства, что обязательно-обязательно однажды заберёт её с собой.       У дочери мэра в комнате пахнет больницей, а ещё тайком открывается окно. Она набирает полные ладони солнца, жмурится: так оно прожигает ей руки до костей, ей счастливо, у неё забирает дыхание.       А потом — пальцы идут синими пятнами. И с них слезает кожа.       В доме мэра суетятся, кричат, плачут, посылают за доктором; у неё, у дочери, забинтованы руки, отец берёт их в свои и целует, по щекам у него сбегают слёзы, будто больно ему, в сотню раз больнее, чем ей. Она ни о чём не жалеет и, корчась потом в постели, наедине с собой, улыбается. Потому что оно того стоит.       У дочери мэра кожа тонкая, почти прозрачная, до крайности худое тело и вены синие, как реки, дочь мэра встаёт к полудню, спускаясь по лестнице очень медленно, садится в кресло у камина и читает, читает, читает... Её комната состоит из книг, её мир состоит из книг: на сухих старых страницах находится её лето, её тропинка через золотистое поле, её раскалённый песок и тёплое море, её загар на коже и пляжный мяч, её небо без облачка, небо голубее всего голубого на свете, её дорогое, её любимое яркое солнце. Она пропадает на день, и возвращается в ночь, и спешит поглядеть на закат.       У дочери мэра в комнате было много-много цветов, чтобы маскировать запахи лекарства, до тех пор, пока с ней, ещё девочкой, не приключилась страшная аллергия. Цветы убрали. Комната осиротела, а вместе с этим дочь мэра нашли сидящую на окне — окно было распахнуто настежь, а она подставляла лицо солнцу и болтала ногами, свесив их с карниза. Тогда в доме мэра плакали все — отец, бедняга-дворецкий, доктор, пришедший в ужас, дочь, испугавшаяся вдруг неменьше их всех.       Она плетёт кружево из стопки прочитанных, выслушанных, украдкой пойманных историй и боится не учесть, пропустить, позабыть даже одну из них. В этих историях — пыл, который она не зажжёт в сердце, смех, который не вырвется из груди, слова, которые она не прокричит друзьям, страхи, которые она не преодолеет, свет, которого она не увидит, жизнь, которой у неё не будет.       Иногда ей хочется выпрыгнуть на улицу утром и бежать, пока не упадёт замертво, пока солнце не выжжет её дотла и кучка золы — всё, что останется от дочери мэра, от её алых, как розы, волос, пушистых ресниц и веснушек на тонкой коже. Умереть, как герои, красиво, только не синим трупом лежать на подушках, только не так, не в землю, не ходите к ней на могилку, она не сможет пошевелиться, чтобы стереть ваши слёзы.       У дочери мэра поступь лёгкая и тело лёгкое, и ей говорят, что она «очень сильная», — и её шёлковый ответ: «спасибо». У дочери мэра в пригоршни — солнце, в ужасе — брат, нашедший тёмные пятна на её плечах, в груди — сердце, разъедаемое родственной любовью. В доме мэра на завтрак — постное, на полдник — постное, на ужин — тоже, но никто не проронит лишнего слова.       У сына мэра веснушки и волосы золотые. Ему очень трудно быть чутким и нежным, но он водит сестру под ручку и дарит ей столько книг, что ей хватит на много лет забыться, напитаться страничным солнцем и наплести превосходных кружев. Только сестра всё равно умывается солнцем из своего окна и улыбается ласково. Она — сильная. А рука её дрожит, дрожит, в бинтах, когда она гладит золотые волосы брата, припавшего к её коленям, брата — гордого, хладнокровного, — который стыдился своих слёз и плакал при ней безмолвно.       Не кладите её синий труп рядом с могилой матери, не ходите к ней зимой, когда снег засверкает на солнце такой же белый, как в последний час её бескровный лоб. Дайте ей сгореть, дайте ей жить. Развейте её по ветру.       У мэра города была прелестная дочь.