Доверься мне

От этой поездки Винсент не ждал ничего особенного. Покривить носом, выбрать парочку ребят без особых амбиций — тех, кто не спорит, не задаёт вопросов, просто кивает и подписывает договоры — и вернуться туда, где ему самое место: под софиты, под взгляды толпы, под рукоплескания тех, кто считал его Богом Развлечений. Орлеан пах потом, жареными пончиками и отчаянием. Вирджиния пахла деньгами и властью. В подобных командировках он всегда скучал по Вирджинии. Кастинг разместили в том же здании, где отслушивали претендентов на местное радио. Винсент невольно скривился: его всегда поражало, как эта индустрия всё ещё цепляется за своё жалкое существование? Телевидение — вот где кипит жизнь. Как можно продолжать слушать радио, когда на телевидении ведущие буквально выпрыгивают из штанов, чтобы угодить публике, а не только манерно цедят слова в микрофон? Нужно быть слепым, чтобы не понять очевидное «что лучше?». Хах. В эпоху телевизоров радио выбирали только слепцы, как в прямом, так и переносном смысле. Винсент смотрел на бедолаг, которые правда считали, что попасть на радио всё равно что достать звезду с неба, с насмешливой жалостью. Хотя откровенно говоря, многим из них на телевидении правда ничего бы не светило. Негры и белые работяги с намозоленными руками. Где изящество, лоск, который нужен любой, даже самой мелкой, фигуре в шоубизнесе? Красивых мужчин в Орлеане почти не было, а женщины… Ну, женщинам предначертано смахивать пыль в гостиных, стоять у домашней плиты, а не в эфире, какими бы привлекательными они не были. Это знал каждый уважающий себя американец. Коллег-женщин у Винсента было по пальцам пересчитать и целью увеличить их число за счет местных пышногубых красавиц Уиттман не задавался. На самом деле он даже не собирался с ними спать, несмотря на дружеские подтрунивания и наставления, полученные от коллег перед командировкой. У него было чувство достоинства. И долгосрочные планы на эту жизнь, для которых ему пригодится репутация, слишком драгоценная валюта в их мире, чтобы разменивать ее на дешевые развлечения. Кастинг тянулся долго, но никого подходящего Винсент не видел. Крик «следующий!» раздавался всё чаще, и наконец Винсент, уставший от этого бессмысленного балагана, решил выйти на перекур. На улице было словно ещё более жарко и душно чем в помещении, поэтому Винсент затянулся прямо в холле у напольного вентилятора, гонявшего по кругу тёплый воздух. Из соседней комнаты прослушивания, дверь в которую была слегка приоткрыта, раздавались голоса, к которым Винсент лениво, от нечего делать, вполуха прислушивался. Бу-бу-бу — ровный монотонный гул от авторитетных голосов продюсеров — и высокий, мальчишеский голос какого-то орлеанца. Ничего особенного. Естественно, что молодежь хочет славы, но так же в порядке вещей, что лишь у единиц получается пробиться. И также только единицы достаточно забавны, чтобы их прослушивания вообще хотелось смотреть, а не только лишь в отвращении прикрывать глаза и уши. Но когда этому кандидату велели встать у микрофона и начать вести себя так будто он на радио — вот когда у Винсента чуть не выпала из рук сигарета. Обыкновенный голос подростка внезапно стал настолько чарующим, настолько дьявольским, настолько заигрывающим, что Уиттман подошел к двери и завороженно слушал его, боясь оторваться. Юноша иногда не к месту и жестоко шутил, комментируя новости, например про пожар в резиденции мэра говорил почти восторженно-цинично, но даже это показалось Винсенту очаровательной частью цельного образа. Ничто не выбивалось из идеального впечатления. Когда речь прервали, Винсент неудовлетворенно прикусил губу, подавляя в себя желание зарычать от досады. Так скоро?! Разве у них не возникло такого же чувства, что и у него? Желания слушать это как можно дольше? Орлеанские идиоты, они не увидят звезду, даже если она будет слепить им глаза как прожектор. Когда голоса прекратились, Винсент рассеяно затушил сигарету о ближайший подоконник. Рука потянулась за новой — и замерла на полпути. Нет. Он не будет курить. Он пойдёт посмотреть на этого парня. Прямо сейчас. Он толкнул дверь в комнату прослушивания как раз в тот момент, когда оттуда выходил обладатель голоса. Они чуть не столкнулись. Винсент впился в него взглядом, таким жадным, каким потерявшийся в пустыне странник смотрит на оазис. Он впитывал детали. Кудри. Смуглую кожу (кажется, он начал понимать, что не понравилось организаторам прослушивания больше всего. Парнишке не повезло. Но, чёрт возьми, кто сказал, что Дьявол был белым?..). Фигуру, настолько изящную, что на ней сидел хорошо даже очевидно дешевый костюм. Винсент невольно на секунду представил, как бы хорошо он выглядел в костюме, действительно пошитом на заказ, и от такой картины воображение ликовало. И наконец он посмотрел на глаза — чёрные, злые, горящие. Именно такие, какими он их представил, когда на мгновение услышал жестокий смех над чужой бедой. Уиттман смотрел на претендента на радиоведущего как на чудо, а парень прошёл мимо него, даже не взглянув. — Эй, — сказал Винсент. Негромко. Почти небрежно. Нужно было его задержать, но при этом не выдать себя, не потерять лицо. И, к его счастью, парень остановился. Обернулся. Сердцебиение Винсента на секунду сбилось в ритме. — Что? Голос был резким. Недовольным. Уставшим. Совсем не таким, каким был всего минуту назад. Винсент почувствовал разочарование — и тут же понял, что это глупо. Этот парень не мог говорить в микрофон вечно, не мог всегда быть в образе. Но часть Винсента отчаянно хотела, чтобы мог. Потому что тогда бы он продал душу этому голосу, бросил бы всё к его ногам. — Ты хорошо читаешь, — сказал Винсент, умышленно неторопливо достал из кармана блестящую визитку. На ней золотыми буквами было вытиснено: «Винсент Уиттман. Телевидение — это будущее. Будьте в этом будущем.» Протянул. — Я ищу таланты для телевидения в Вирджинии. Думаю, тебе стоит попробоваться. Парень посмотрел на визитку. Потом на Винсента. Потом снова на визитку. Винсент хотел бы обмануть себя, сказав, что это было реакцией радостного шока и недоумения, к которой он привык. Но в поведении собеседника не было ничего кроме раздраженного, нетерпеливого презрения. — Я не работаю на телевидении, — бросил он, — И никогда не буду. Оно для идиотов. А теперь прошу меня извинить, — так, как будто последняя фраза могла сгладить грубость, сказанную до этого, закончил креол и, как ни в чем не бывало, обойдя Уиттмана, пошёл дальше. Визитка так и осталась в руке Винсента. Не взятая. Даже не рассмотренная. Сам не замечая, как до хруста сжал карточку в кулаке, Винсент с минуту смотрел дерзкому пареньку вслед и чувствовал, как что-то внутри — то, что он считал давно мёртвым — начало оживать. «Интересно», — подумал он. — «Очень интересно». Уиттман сейчас был настолько же возбужден, насколько и раздосадован чужой реакцией. Но его определенно зацепили. «Никогда не говори никогда». Винсент не сомневался, что он еще заставит этого высокомерного глупого мальчишку передумать. Вопрос времени и усилий. Когда незнакомец совсем уже исчез из виду, Винсент резким шагом вошел в кабинет прослушивания. — Господа! — он улыбнулся продюсерам своей привычной телевизионной улыбкой перед которой никто не мог устоять, — Не могу я узнать, что это за мальчишка только что вышел отсюда? — Мистер Уиттман, — ему елейно, благовейно улыбнулись в ответ. Правильная реакция. Винсент почувствовал, как утраченный во время предыдущей встречи контроль снова возвращается в его руки и это наполнило знакомым чувством удовлетворения, — Ничего особенного, очередная бездарность. К тому же, слишком тёмный. — Настолько уж слишком? Я бы сказал, его можно принять за итальянца, — Винсент снова возродил в голове образ. И да, для загара тон кожи пожалуй был темноват, но черты! Идеальные европейские черты, достойные кисти художника, без капли пошлости, только необузданная юношеская энергия. — Откуда у нас тут им взяться, — рассмеялся один из продюсеров, — Нет, наверняка, отец или мать у него черные. Вечно эти мулаты стремятся подняться выше обслуги. Нет уж, у нас на радио исторически работают только белые. «Скорее только белые со связями», — ухмыльнулся, но не без горечи Уиттман. Винсент и сам не сразу стал Богом Развлечений. И его путь был тернист. Без мамочки или папочки, что купили бы место, получить даже должность ведущего прогноза погоды стоило унижений. И белое лицо не давало так уж много бенефитов, как хотелось бы. — Разве это важно для радио? — он резонно заметил, — Главное — голос, подача. — Вы совершенно правы, мистер Уиттман, — с ним поспешили согласиться, — Но и они у него не идеальные. Голос возможно неплох, но вы слышали его акцент? Он как будто из 30-х вышел, мы уже так не говорим. И правда, Винсент задумался об этом только сейчас. Он слышал такие голоса по радио когда был подростком, а говорят ли так сейчас? В этом ему приходилось положиться на собеседников, так как сам он уже давно перестал слушать радио чтобы судить самому. — Ха. Ясно, — он перестал вслух вступаться за парня, вместо этого сказав, — Я могу взглянуть на список? Интересно, кого вы отобрали. Мужчины переглянулись, явно опасаясь, но после того как Винсент, шутливо подняв руки, заверил их, что отнюдь не собирается никого из этих ребят переманивать на свой телеканал, таки дали список, побоявшись отказать в такой мелочи важной приезжей фигуре. И вот заметное имя, написанное самым последним. Аластор Хартфелт. 19 лет. Аластор. У него даже имя звучало как будто он был демоном, замаскированным под человека. Притворившись, что он изучает и другие имена и даже отпустив по поводу некоторых фамилий пару шуток, Уиттман через пару минут отдал им листок, внутренне сгорая от желания поскорее закончить светскую беседу и перейти в режим охоты. О, Аластор, к завтрашнему дню я уже буду знать о тебе всё, и совсем не от этих продюсеров. Я по ниточкам соберу клубок твоей жизни, пойду по следу, который приведет меня к тебе. И тогда ты еще пожалеешь, что был со мной груб. И момент, когда ты посмотришь на меня по-другому, будет таким сладким. Винсент, зная, что главное событие дня уже случилось и больше не было смысла здесь задерживаться, вышел из здания, вдыхая вечерний воздух Орлеана — всё такой же душный, но в его взбудораженном состоянии внезапно показавшийся желанным, почти пьянящим, полным ароматов. Начало было положено. Он знал имя. Возраст. Лицо. Завтра у него будет адрес. И тогда игра начнётся по-настоящему. Он не мог дождаться.