Доверься мне

Когда он выгнал отца-алкоголика из дома два года назад, мама много плакала. Привычка. Бедняга привыкла к запаху алкоголя в доме, так же как к Новоорлеанской жаре, и без него внезапно в доме стало так… пусто? Сердце Аластора мучительно сжималось, когда он видел маму такой потерянной и грустной, но он не мог поступить по-другому, когда этот урод помимо простых пьяных криков, к которым и сам Аластор привык, как к фоновому шуму на любимой пластинке, впервые посмел еще и ударить Эванджелину. Ему повезло, что Аластор не проломил ему череп за такую наглость. Он хотел, о, как он хотел. Остановило только то, что делать это пришлось бы на глазах матери. Во второй раз мама пожалела о поступке Аластора — хотя её хрупкие плечи никогда не должны были нести это бремя — когда отец начал угрожать. Это началось совсем недавно. До этого больше года отец сидел смирно, иногда предпринимая попытки вернуться, показать, что он изменился, но Аластор всегда его выгонял. Неизвестно, что ударило в голову этому чёрту этой весной, но им на участок начали подбрасывать всякую «жуть», которую вопреки здравому смыслу Аластор находил интересной, странно привлекательной: дохлых птиц, амулеты вуды. Но его маму это пугало и огорчало, да и Аластор не мог не прочитать подтекст, даже когда прятал амулет в своей комнате как трофей, вместо того чтобы выкинуть или сжечь. Подтекст — Вас скоро достанут. Вас хотят сжить со свету. Аластора, несмотря на возраст уже подходящий для женитьбы и наличие достойной невесты (мягкосердечной девушки с соседней улицы, которая не вызвала у Ала любовного интереса, но, как и со всеми дамами, он был с ней обходителен. Его маме она нравилась) всё происходящее окончательно укрепило в понимании: никуда он от мамы не уедет. Пока он ей нужен. Пока ей нужна защита. Если ей всегда она будет нужна, значит не уедет никогда. Он не считал отца, несмотря на этот фарс с подброшенными перьями, достаточно серьезной угрозой, чтобы вовсе не выходить из дома в страхе пропустить опасность. Аластор ходил на работу. Альтернатива — позволить маме вновь работать горничной в богатом доме, как она делала это, когда Аластор был совсем маленьким? Но он до сих пор помнил, как она жаловалась на эту работу отцу, как болела её спина, какими красными от хлорки были тогда её пальцы. О, нет, он этого не вынесет, это будет тревожить и угнетать его ещё больше чем когда мама оставалась дома одна (а чаще всего — не дома, а у проверенных подруг). Обеспечивал семью уже около трех лет полностью Аластор, продавая газеты, помогая на кухнях (мама научила его великолепно готовить джамбалайю и Аластор делился этим талантом с миром везде, где ему это позволяли). Но это хоть и приносило монеты, достаточные на скромную жизнь, отнимало много времени и его душа не пела, когда он занимался этим. То ли дело радио. Мама рассказывала, что в детстве когда он не играл в повара, то всегда играл в радиоведущего. Свою первую попытку подражать трансатлантическому акценту он предпринял в восемь. Отец тогда долго смеялся над ним. Аластор не заплакал как любой нормальный ребенок на его месте, а посмотрел уничижительно. Отцу пришлось поперхнуться своим смехом, а заодно и глотком какого-то дешевого пойла. Сам Аластор признавал только один алкогольный напиток — сазерак — и на свое счастье уже обнаружил в себе способность, которой никогда не было у его отца: пить его в любом количестве и не терять голову. Иногда перед сном он не мог не задумываться: какой могла бы быть их семья, если бы и отец хоть немного, но имел данный талант. И становилось горько от того, что ему не хватало воображения, чтобы представить им троим счастливую жизнь. Он всегда лучше говорил о мрачном. В этом было больше искренности, больше жизни. Он не мог говорить о хорошем с той же силой в словах, потому что для Аластора это было всё равно что говорить о Нарнии. Счастье было сказкой, которую рассказывают детям, но потом они взрослеют и видят, что их шкафы пусты, а тыквы сгнили вместо того чтобы превратиться в кареты. Была ли эта не соответствующая годам циничность и понимание мира причиной, по которой его не взяли сегодня? Аластор мог посмотреть так, что становилось неуютно, заговорить так, что слова впивались слушающим в кожу как отравленные иглы. Подсветить правду которую люди не готовы услышать, например, всегда было тем еще зрелищем. Но скорее всего причина была банальнее. Цвет кожи. Он гордился бы им, если бы немногочисленная местная африканская диаспора не отвернулась бы от мамы в почти полном составе, когда она «позволила себе вольность» — вступить в отношения с белым. Забавно, как он никогда не будет своим ни в одном из миров, вечный наблюдатель на границе двух воющих сообществ. И от него ждут, что он ужаснется, вместо смешка над нелепостью всего того, что творится в этом мире? Пардон, господа. Вам стоило бы хоть раз включить мозги и вы бы поняли: все эти трагедии — лишь очередная ироничная сцена в спектакле жизни. Но конечно, было бы наивно ожидать от них подобной сознательности. Аластор шел на кастинг просто посмотреть на лица сильных мир сего, посмеяться, задеть их поострее. По крайней мере, так он себе говорил, когда собирался. Но когда они прервали его на полуслове, не сказали про цвет кожи напрямую, не пробормотали «Сожалею, мы не можем вас взять», а заявили про нелепый акцент, про то, что ему стоит больше тренироваться, про то, что на радио обычно работают более интеллектуальные люди, Аластор почувствовал то же, что и в ту ночь, когда был готов убить отца. Жажду крови. Жажду прекратить это безобразие немедленно. Очистить мир от этих наглых, жалких отродий. Его тошнило от мысли, что на радио, которое зачастую было его единственным лучом света и надежды в детстве, которое он включал под одеялом, когда родители ссорились, под ровный треск которого он засыпал, могли работать такие люди. Нет. Радио — это не просто люди. Радио — это концепция. Радио — это магия слова. Магия воображения. Выступая на радио, ты скидываешь свою личину человека, становясь просто Голосом. Но что делать, когда внутри всё кричит, что эти люди, сидящие перед ним, недостойны выбирать Голос? Он вышел из кабинета, почти столкнувшись с каким-то снобом. Неместный. Аластор наводил справки про всех связанных с радио в Новом Орлеане. Этого человека в списках не было. Но даже если бы и не наводил, парфюм, костюм, много бы вещей его выдало. Телевизионщик. Аластора не интересовало, насколько милые люди работали там. Да будь там хоть все святые, в чем Аластор искренне сомневался, парень бы предпочел местную расистскую радиостанцию этому дешевому представлению. Телевидение не могло заставить людей думать, оно убивало то немногое интересное, что еще теплилось в человеческих головах, по мнению Аластора. На экране можно было блистать улыбкой и не думать о том, что говоришь. На радио же каждое твое слово — пируэт, танец на острие ножа. И Аластор не променяет это на более легкий путь. Этот телевизионщик протянул ему визитку. Сказал, что у него талант (при этом так пристально прожигал взглядом его лицо и тело, что даже Аластору, никогда не знавшему эту сторону жизни, стало понятно, что надеются отыскать в нем совсем не невинные таланты). Заверил, что он мог бы попробоваться на телевидении в Вирджинии. Аластор даже не посмотрел на карточку. Лишь прошёл мимо, чувствуя на спине чужой взгляд. «Ещё один, — подумал он. — Этот тоже считает, что если я молод и темнокож, значит глуп. Думает, что может купить мою душу за обещание славы» Он ни разу не обернулся на того джентльмена. Но до самого дома чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, липкий, как Орлеанская жара. Он просидел в ванне час, пытаясь смыть прикосновения, которые даже не случились. Но еще бы секунда — и Аластор чувствовал: ловушка бы сомкнулась над его разгневанной головой. Прослушивание осталось позади. Жизнь продолжалась. Но почему, даже спустя неделю, он всё еще чувствовал на себе чей-то взгляд, необъяснимое ощущение напряжения, когда просто раздавал газеты на улице? Отец? Тот телевизионщик? Нет, это уже сумасшествие. Тот наверняка давно уже подцепил какую-нибудь наивную бедняжку и увез ее в Голливуд или откуда там Мистер-мой-одеколон-стоит-дороже-чем-твой-дом (хотя хлеб пахнет приятнее чем его парфюм), в гавайской рубашке под пиджаком, приехал. Это уже паранойя, Аластор. Ты никогда раньше не боялся мужчин, что хотели затащить тебя в постель, ты сам знаешь, что это не первый. Так что пугает тебя сейчас?.. Неизвестность. Неместная угроза не изучена. Орлеан — это болото с крокодилами, но обходить акул… Этот навык можно взрастить, но как бы не опоздать с этим, если угроза уже пришла в твой дом? Из хорошего… Хотя бы мама последние дни светилась от счастья. Аластор никогда не мог долго ходить злым и напряженным, когда она так сияла. Сегодня вечером призналась ему, что встретила мужчину на днях. Аластор напрягся. Мать тосковала без плеча, на которое можно опереться, Аластор это знал, и он злился и грустил, что не мог в полной мере быть единственным нужным маме мужчиной. Но он никогда не покажет это ей. И не будет разрушать ее попытки снова стать счастливой. Только не окажется ли этот избранник таким же как его отец?.. Аластор не считал маму глупой, но он понимал: такая жизнь, что мама вела, к которой была привычна, оставляет шрамы. Такие, с которыми стыдно прикасаться к чему-то другому, правильному. Но Аластор рядом и он поможет ей. Она обещала позвать того мужчину на ужин с джамбалайей завтра. И лучше бы этому приятелю не оказаться подонком. Иначе Аластор боялся не удержаться. И стоит маме отвернуться — с этим то уж точно будет покончено, быстрее чем она успеет привязаться. И Аластор наконец то попробует так ли хороша на вкус кровь лжецов, пьющих соки из всех, до кого они могут дотянуться. Всё просто: получи ужин, если достоин. Стань ужином, если провалил проверку. Он так чертовски устал от пустой философии. Если он хочет помочь маме и сделать прогнивший мир лучше — пора действовать.