Детские страхи взрослых людей

Пятничный вечер создавался исключительно для того, чтобы Джордж мог выглядеть безупречно в полумраке дорогого ресторана, потягивая сухой мартини и лениво поддерживая разговор о современном искусстве, в котором он понимал ровно столько, сколько требовалось для произведения должного впечатления. Вместо этого он стоял посреди сомнительного вестибюля бывшего завода на окраине Лондона, где пахло сыростью и кошачьей мочой. Его безупречно отглаженное пальто от Сэндерсон сидело на нем как влитое, подчеркивая безупречную линию широких плеч, а идеально уложенные волосы казались святотатством в этом царстве облупившейся штукатурки. Джордж посмотрел на свои часы, они стоили больше, чем годовой бюджет этого заведения, включая аренду и зарплату всех крыс в подвале. — Вы издеваетесь надо мной, — ровным тоном произнес Джордж, повернувшись к своим так называемым друзьям. — Вы вытащили меня из дома, заставили отменить встречу, пообещав закрытую дегустацию, и привезли вот сюда? — Да ладно тебе, расслабь булки, — Алекс, который уже успел приложиться к фляжке с виски еще в такси, весело хлопнул его по плечу, едва не нарушив геометрию идеального кроя. — Это лучший хоррор-квест в городе. Нам все уши прожужжали. Говорят, тут люди реально ссутся от страха. Тебе полезно разбавить твою идеальную жизнь каплей ужаса. Какого ты вечно такой зажатый? Джордж вздохнул. Его голубые глаза, которые обычно гипнотизировали женщин и работодателей своей глубиной и безмятежностью, сейчас выражали крайнюю степень экзистенциальной тоски. Он был невероятно, почти неприлично красив, чистокровный британец с точеными скулами и аристократическим профилем, словно сошедший со страниц глянца, рекламирующего яхты и швейцарские хронографы. Ему двадцать восемь, и он тратил слишком много сил на то, чтобы мир вокруг него соответствовал его собственной симметрии. Хоррор-квест в эту симметрию не вписывался никак. Из-за стойки, покрытой слоем искусственной паутины и настоящей пыли, выползла бледная девица с черными губами. Она окинула компанию скучающим взглядом, задерживаясь на Джордже чуть дольше, чем предписывали правила приличия. Ее можно было понять: Расселл в этом месте смотрелся как картина Рембрандта, случайно позабытая в туалете. — Правила простые, — загробным, но явно отрепетированным голосом произнесла она. — Актеров руками не трогать. Шокеры настоящие, но бьют не больно, если у вас нет кардиостимулятора. Если станет плохо, кричите «стоп-игра». Но деньги мы не возвращаем. Распишитесь вот здесь, что если у вас случится инфаркт, мы не виноваты. — Потрясающий уровень сервиса, — пробормотал Джордж, брезгливо беря в пальцы липкую шариковую ручку. — Я чувствую, как мой уровень цивилизованности падает с каждой секундой. Через пять минут их запустили в темноту. Дверь за спиной захлопнулась с таким оглушительным, металлическим грохотом, что Алекс подпрыгнул, а Лэнс, еще один любитель острых ощущений из их компании, грязно выругался. Внутри было заполнено вязкой, удушливой чернотой, в которой органы чувств начинают паниковать, пытаясь зацепиться хоть за какой-то источник света. Пахло старым железом, машинным маслом и чем-то приторно-сладким, видимо, бутафорской кровью. Джордж сразу понял, что идея была катастрофической. Его туфли из мягкой телячьей кожи издавали слишком отчетливый, дорогой стук по гнилому деревянному полу. Он шел последним, стараясь ни к чему не прикасаться руками, чтобы не подцепить какую-нибудь викторианскую заразу. — Идите впереди, идиоты, — негромко бросил он в спины друзей. — Если нас решит сожрать местный маньяк, я предпочитаю, чтобы он подавился вами. Внезапно где-то под потолком заскрежетал динамик, издав пронзительный белый шум, переходящий в безумный, хриплый хохот. Замигал стробоскоп. Вспышки света выхватывали из темноты ржавые цепи, свисающие с потолка, и стены, исписанные жуткими знаками. В этот момент банда друзей Джорджа с криками ломанулась вперед, в какой-то открывшийся проход. Джордж двинулся за ними, но прямо перед его носом сверху с грохотом упала тяжелая железная решетка. Какая-то скрытая пружина сработала идеально. — Эй! — крикнул Джордж, дернув решетку. Она даже не шелохнулась. — Алекс! Лэнс! Какого хера? Откройте это! — Джордж, нас разделило! — донесся глухой голос Алекса откуда-то из глубины лабиринта. — Ищи другой путь! Тут что-то ползет, бежим! Топот их ног быстро затих. Джордж остался один. Абсолютно один в узком, замкнутом коридоре, где стробоскоп продолжал бить по глазам, превращая пространство в рваные, дерганые кадры. Он глубоко вдохнул, пытаясь сохранить остатки своего хваленого самообладания. Это просто аттракцион, напоминал он себе. Дешевый балаган для людей. Актеры — это просто безработные студенты театральных вузов, которым недоплачивают. Вдруг сзади раздался звук. Не грохот, не крик, а странное, влажное шуршание. Словно кто-то волочил по полу тяжелый, мокрый мешок. Джордж медленно повернулся. В конце коридора, в рваном свете мигающей лампы, стоял силуэт. Он был невысокого роста, но в его позе сквозила какая-то дикая, неестественная прыть. На нем был разодранный, перепачканный в саже и бутафорских кишках комбинезон. Лицо... лица фактически не было видно из-за слоя сложного грима: накладная изуродованная челюсть с гнилыми зубами, кровоточащие шрамы, обгоревшая кожа. Это выглядело пугающе качественно. Слишком качественно для этого клоповника. Существо дернуло головой вбок, послышался отчетливый хруст позвонков, и издало протяжный, горловой хрип, от которого у Джорджа внутри все сжалось в тугой ком. Акустика коридора превращала этот звук в нечто животное. — Слушай, приятель, — попытался заговорить Джордж своим самым авторитетным тоном, но голос предательски дал петуха на первом же слоге. — Я знаю, что это твоя работа, но давай ты просто покажешь мне, где выход, и я оставлю тебе неплохие чаевые... Чудовище не ответило. Вместо этого оно резко, с невероятной, неестественной скоростью бросилось вперед. Оно не бежало, оно буквально летело, переставляя ноги в каком-то безумном, рваном танце, издавая дикий, оглушительный рев, переходящий в ультразвуковой визг. У Джорджа отключился мозг. Хваленый интеллект, манеры, воспитание, все это смыло мощной волной адреналина. Он развернулся и побежал так, словно от этого зависела его жизнь, хотя на самом деле так оно и ощущалось. Его дорогие туфли скользили по полу, он едва не врезался в стену, свернул в один темный тупик, во второй. Пространство сужалось. Коридор превратился в крошечную каморку три на три метра, заваленную старыми матрасами и какими-то железными бочками. Выхода не было. Это был тупик. Джордж развернулся, тяжело дыша, и прижался спиной к холодной, склизкой стене. Сердце колотилось в грудную клетку с такой силой, что казалось, еще немного, и оно проломит ребра. Рубашка под пальто мгновенно стала влажной от пота. Тень упала на дверной проем. Аниматор ввалился в комнату. Он двигался медленно, наслаждаясь моментом, перекрывая собой единственный путь к спасению. Стробоскоп здесь не работал, горела лишь одна тусклая, красная лампа, которая отливала на его жутком гриме кровавыми отсветами. В руке у него был зажат бутафорский, но выглядящий чертовски натурально ржавый тесак. — Сука, не подходи, — выдохнул Джордж, выставив вперед руки. Его длинные, ухоженные пальцы дрожали. Облик безупречного джентльмена трещал по швам. — Я предупреждаю, у меня... я вызову полицию.. Монстр сделал еще один шаг. Он был совсем близко. Джордж мог чувствовать запах... странно, но от маньяка пахло не гнилью, а мятным «Тик-Таком», дешевым стиральным порошком и очень живым, горячим человеческим теплом. Чудовище резко вскинуло тесак, замахнувшись, и Джордж зажмурился, вжав голову в плечи, проклиная тот день, когда согласился выйти из дома. Он приготовился к удару, к шокеру, к крику, к чему угодно. Он замер, ожидая неизбежного позора. Прошло три секунды. Ничего не произошло. Джордж осторожно приоткрыл один глаз. Аниматор стоял вплотную к нему. Настолько близко, что Джордж видел текстуру накладной кожи на его щеке. Но тесак был опущен. Из-под жуткого, окровавленного латексного лба на Джорджа смотрели живые, невероятно яркие глаза. Они были странного, меняющегося оттенка — смесь зеленого, голубого и серого, блестящие от азарта и безумной внутренней энергии. Из-под резиновой лысины выбивалось несколько непослушных, темных кудрявых завитков, которые никак не вязались с образом безжалостного убийцы. Монстр наклонил голову, внимательно разглядывая лицо Расселла, его идеальный нос, его застывший от ужаса, но все еще потрясающе красивый рот. Вдруг парень в гриме шумно выдохнул, его плечи опустились, и вся эта жуткая, пугающая пластика маньяка мгновенно испарилась. Вместо нее появилась легкая, хаотичная грация обычного парня, которому просто очень нравилось то, чем он занимается. Он шагнул еще ближе, сокращая расстояние до каких-то сантиметров. Джордж затаил дыхание, не понимая, что происходит. Аниматор аккуратно поймал свободной рукой подбородок Джорджа, его пальцы, несмотря на клей и краску, были удивительно теплыми и мягкими, и, приподняв его лицо, вдруг мягко, с влажным чмоканьем поцеловал Расселла прямо в правую щеку, оставив на безупречной коже след из театральной крови и пудры. Джордж застыл, превратившись в соляной столп. Его мозг, перегруженный адреналином, окончательно отказался обрабатывать информацию. Парнишка отстранился, широко и весело улыбнувшись, отчего накладные шрамы на его лице забавно сморщились. Из-под маски раздался абсолютно нормальный, звонкий, слегка хрипловатый британский голос, в котором так и сквозило чистое, незамутненное веселье: — А ты красив, приятель. Прямо пиздец какой красивый. Я пока бежал за тобой, чуть маску от зависти не сожрал. Джордж медленно моргнул. Один раз. Второй. — Что?.. — выдавил он. — Говорю, красивый ты, — аниматор подмигнул ему своим разноцветным глазом и беззаботно закинул бутафорский тесак на плечо. — Ландо меня зовут, кстати. Ландо Норрис. Душа этой богадельни и лучший пожиратель плоти в восточном Лондоне. А ты, судя по пальто, заблудился по дороге на неделю моды? Джордж все еще стоял, прижавшись спиной к стене, чувствуя, как страх медленно, со скрипом сменяется полнейшим недоумением. Этот парень, Ландо, выглядел как порождение худших кошмаров Стивена Кинга, но вел себя так, словно они встретились в пабе за пинтой эля. Он буквально лучился шумом и яркостью, даже сквозь этот кошмарный грим проступала его натура — весельчак, балагур, парень, который включает музыку на полную и никогда не закрывает рот. — Ты... ты поцеловал меня, — наконец сформулировал Джордж главную претензию, коснувшись пальцами щеки. Пальцы испачкались в красном. — Ты аниматор, ты должен был пугать меня. И ты напугал меня до чертиков, а потом... какого хера, Ландо? — Ну так я и напугал! — Ландо весело рассмеялся, и этот смех, звонкий и совершенно мальчишеский, окончательно разрушил атмосферу хоррора. — Ты бы видел свое лицо, чувак! Твои глаза были размером с блюдца. Я думал, ты мне сейчас врежешь своим дорогим ботинком. Но блин, я просто не удержался. Ты стоишь такой весь из себя идеальный, как греческий бог, которого занесло в канаву. Надо же было как-то разрядить обстановку. Не злись, ладно? Джордж глубоко вздохнул, чувствуя, как к лицу приливает кровь. Он не понимал, от чего именно ему больше не по себе: от пережитого страха или от этой абсурдной, неуместной вспышки симпатии со стороны парня, который выглядел как ходячий труп. Но внутри, где-то за слоями его привычного высокомерия и тяги к контролю, вдруг шевельнулось странное, щекочущее чувство. Ему никто никогда не признавался в симпатии так. — Ты сумасшедший, — констатировал Джордж, но его голос уже потерял прежнюю ледяную жесткость. Он слегка расслабил плечи и наконец оторвался от стены, поправляя лацканы пальто. — Меня стошнит, если я буду смотреть на твою челюсть еще минуту. — О, это комплимент моей работе! — Ландо гордо выпятил грудь, на которой красовался нарисованный след от бензопилы. — Я сам его наносил два часа. Кожа из латекса, зубы из стоматологического пластика. Макс говорит, что я в этом дерьме выгляжу симпатичнее, чем обычно. Вреть, конечно, сучка. Ладно, твои друзья там, наверное, уже дошли до комнаты с бензопилами и вопят как резаные свиньи. Хочешь, я выведу тебя через служебный ход? Там есть нормальный свет, зеркало и влажные салфетки. Смыть... ну, мою любовь с твоей идеальной щеки. Джордж посмотрел на Ландо. Тот стоял, слегка покачиваясь с пятки на носок, тесак на плече, глаза горят, на губах, вернее, на том месте, где грим изображал губы — играла открытая, обезоруживающая улыбка. В этом парне было столько жизни, столько шумной, неконтролируемой энергии, что Джордж против своей воли почувствовал, как уголки его собственных губ дернулись вверх. — Салфетки мне определенно понадобятся, — сказал Джордж, делая шаг вперед. — И если ты пообещаешь смыть это говнище со своего лица после смены, возможно, я даже разрешу тебе угостить меня выпивкой. В качестве компенсации за моральный ущерб. Ландо просиял так, будто выиграл в лотерею. Он крутанул тесак в руке с ловкостью заправского фокусника и подмигнул. — Идет, красавчик. Только предупреждаю: без грима я еще более невыносим. Мои друзья говорят, что я слишком много ору. — Как нибудь переживу, — отозвался Джордж, шагая вслед за кудрявым монстром в узкий коридор служебного выхода, впервые за весь вечер подумав, что Алекс был прав. Эта пятница определенно стоила того, чтобы выйти из дома. Служебная дверь захлопнулась за ними с коротким, сухим щелчком, отсекая звуки искусственного безумия. В ту же секунду навалилась тишина, нарушаемая лишь низким, раздражающим гудением старых люминесцентных ламп под потолком. Свет здесь был безжалостным, мертвенно-белым, обнажающим каждую трещину на серой краске стен и каждый потек клея на полу. Пахло здесь совсем иначе. Никакой бутафорской сырости. Настоящий запах изнанки: дешевый растворимый кофе, застоявшийся табачный дым, едкий спирт от смывок и ментоловый вейп. Джордж стоял посреди этого узкого коридора, чувствуя себя невероятно глупо. Его правая щека все еще горела от чужого, совершенно дикого поцелуя, а липкая театральная кровь медленно подсыхала, стягивая кожу. Внутренний перфекционист внутри него исходил беззвучным криком. Этот перфекционист обычно требовал, чтобы салфетки в его ванной были сложены по линейке, а рубашки имели строго определенный радиус изгиба воротничка. Сейчас этот мир рухнул. Рухнул из-за парня, который шел впереди него, забавно шаркая огромными, рваными армейскими ботинками. — Сюда, проходи, не стесняйся, — Ландо толкнул плечом хлипкую пластиковую дверь, ведущую в местную гримерку. — У нас тут, конечно, не Хилтон, но зато крысы почти ручные. Я их подкармливаю чипсами, так что они на людей редко бросаются. Комната оказалась завалена хламом так плотно, что свободного пространства почти не осталось. Старый кожаный диван, из прорех которого клочьями торчал поролон, колченогий стол, заставленный банками с краской, кистями и пластиковыми стаканчиками, и огромное, треснувшее по диагонали зеркало в дешевой раме. Джордж огляделся, прикидывая, насколько безопасно садиться на этот диван в брюках от Армани. Риск остаться с невыводимым пятном машинного масла на заднице был слишком велик. — Я, пожалуй, постою, — тихо сказал Джордж, скрестив руки на груди. — Мое чувство прекрасного и так получило глубокую психологическую травму за последние двадцать минут. Ландо фыркнул, бросив свой бутафорский тесак прямо на стол. Тот упал с глухим пластиковым стуком, опрокинув пустую жестянку из-под энергетика. Ландо повернулся к зеркалу и потянулся руками к своей шее. — Да ладно тебе. Ты же Расселл? Я слышал, как твои придурки тебя звали, — он зацепил пальцами край латексной накладки возле уха. — Твои друзья, кстати, редкостные трусы. Тот, который помельче, Лэнс кажись, так визжал, когда я из вентиляции вылез, что у меня чуть перепонки не лопнули. А ты ничего так. Держался. Ну, пока в тупик не забился. Там ты, конечно, знатно обделался, я прям почувствовал, как у тебя внутри все перевернулось. Латекс отрывался от кожи с сухим, трескучим звуком. Джордж завороженно наблюдал за этим процессом. Это было одновременно отвратительно и притягательно. Анатомичность происходящего ломала всю эстетику, к которой Джордж привык. Ландо безжалостно сдирал с себя вторую кожу, обнажая настоящее лицо. Под слоем резины и клея его кожа была розовой, распаренной и покрытой каплями пота. — Это пиздец как чешется, если честно, — пробормотал Ландо, морщась и отдирая кусок фальшивой челюсти. — Каждый раз думаю: нахера я сюда устроился? Мог бы сидеть в тепле, кодить какую-нибудь херню или в баре пиво разливать. Но нет, бля, мне же нужно творчество. Мне нужен адреналин. Мне нужно видеть, как взрослые мужики в дорогих шмотках бледнеют и вспоминают мамочку. Наконец, маска была снята и полетела в мусорное ведро. Ландо схватил с полки банку с очищающим тоником и начал яростно тереть лицо ватным диском, размазывая остатки черной сажи и багрового грима. Через пару минут из-под этой грязи окончательно проступило его настоящее лицо. Джордж поймал себя на том, что перестал дышать. Без этой жуткой резины Ландо Норрис оказался чертовски привлекательным. Не той правильной, выверенной красотой, которой обладал сам Джордж, красотой, которая требует правильного света и безупречной осанки. Ландо был красив какой-то хаотичной, дикой, уличной красотой. Темные, жесткие кудри стояли на его голове абсолютным беззаконным вихрем, как будто он только что пережил удар током. Его глаза, освобожденные от темной подводки, казались огромными. В тусклом свете гримерки они переливались всеми оттенками серого и зеленого, живые, подвижные, постоянно меняющие выражение. В них не было ни капли той скуки, от которой Джордж так часто страдал, общаясь со своим окружением. — Ну что, страшно? — Ландо повернулся к нему, широко улыбаясь. Зубы у него были свои, ровные и белые, совсем не похожие на те гнилые клыки, что были минуту назад. — Теперь я больше похож на человека, с которым можно выпить, или все еще вызываю желание вызвать экзорциста? — Ты вызываешь желание вызвать санэпидемстанцию, — парировал Джордж, хотя его голос прозвучал куда мягче, чем он планировал. — Но, должен признать, без этих фальшивых кишок на шее ты выглядишь... приемлемо. Для парня, который зарабатывает на жизнь тем, что пугает людей в подвалах. — О, спасибо, — Ландо вытащил из пачки две влажные салфетки и шагнул к Джорджу. — Держи. А то у тебя на щеке такой след, будто ты только что участвовал в техасской резне бензопилой. Мои фанатки за такой поцелуй душу бы продали, между прочим. А ты стоишь, будто я тебе туда плюнул. Джордж взял салфетку. Их пальцы соприкоснулись на долю секунды, короткое, сухое тепло, от которого у Джорджа внутри почему-то пробежала странная, мелкая дрожь. Он подошел к треснувшему зеркалу и начал аккуратно, стараясь не размазать грязь, стирать след от поцелуя. В отражении они стояли рядом. Расселл — высокий, собранный, похожий на беглого принца, и Норрис — чуть ниже, взъерошенный, в растянутой серой футболке, которую он успел надеть вместо комбинезона, с вечным хитрым прищуром. Это был идеальный натюрморт из двух абсолютно несовместимых миров. — И часто ты целуешь клиентов? — спросил Джордж, глядя на отражение Ландо. — Это входит в стоимость билета или это твоя личная инициатива? — Только тех, кто не начинает меня бить в ответ, — Ландо оперся поясницей о край стола и скрестил ноги. — Ладно, шучу. Вообще никогда так не делал. Инструкция строго запрещает тактильный контакт, если это не предусмотрено сценарием. За такое увольнять надо. Но ты... хрен знает. Ты просто стоял там, такой весь из себя... Сэндерсон, Армани, швейцарские часы. И при этом ты так обосрался. Это было так красиво, Джордж. Настоящее искусство. Я просто обязан был оставить свой автограф. — Твое искусство чуть не стоило мне инфаркта, — Джордж выбросил салфетку в ведро и повернулся к Ландо лицом к лицу. — И мое пальто не от Сэндерсон. Это индивидуальный пошив.. Неважно. Что там насчет твоего обещания вытащить меня отсюда? Я не горю желанием снова встретиться с твоими коллегами по цеху. Особенно если у них нет такой... специфической привычки выражать симпатию. Ландо тихо рассмеялся. Этот смех был каким-то очень уютным, несмотря на всю окружающую их грязь. Он подхватил с кресла свою куртку, помятый черный бомбер с какими-то нашивками, и накинул ее на плечи. — Пошли. Хоррор на сегодня окончен. Моя смена все равно подошла к концу, пусть теперь Макс отдувается, у него как раз роль маньяка с топором во втором блоке. Он, кстати, вообще не целуется, он сразу бьет, так что тебе повезло, что ты попал ко мне. Они вышли через другую дверь, которая вела в узкий, темный переулок за зданием завода. Лондонское небо, затянутое низкими, грязно-серыми тучами, отражало свет городских неонов где-то вдалеке. Мелкая, противная морось тут же осела на идеальных волосах Джорджа и на кудрях Ландо. Джордж достал телефон, чтобы проверить сообщения. Экран светился кучей пропущенных от Алекса. «Чувак, ты где?», «Расселл, нас вывели, тебя нигде нет», «Мы в пабе за углом, иди сюда». Джордж посмотрел на экран, потом на Ландо, который стоял рядом, засунув руки в карманы бомбера и весело ловя ртом дождевые капли. Ландо выглядел так, будто у него вообще не было никаких забот в этой жизни, кроме как решить, в какой цвет покрасить ногти на следующей неделе. — Твои друзья, небось, уже оплакивают тебя в каком-нибудь пабе? — спросил Ландо, не переставая улыбаться. — Именно, — Джордж заблокировал телефон и убрал его в карман пальто. — Ищут утешения в дешевом алкоголе. Но я, пожалуй, избавлю их от своего присутствия. У меня нет ни малейшего желания выслушивать их шуточки по поводу того, как я застрял в этом лабиринте. — Правильное решение, — одобрил Ландо, делая шаг по переулку в сторону оживленной улицы. — Тогда у нас по плану компенсация морального ущерба. Я знаю одно место тут недалеко. Там делают лучший бургер в этом районе, и никто не спросит, почему у тебя на воротнике остатки бутафорской крови. Идет? Джордж заколебался. Всего на секунду. Весь его жизненный опыт, все его воспитание и социальный статус кричали о том, что нужно поймать черное такси, поехать в свою стерильную квартиру в Челси, принять горячий душ и забыть этот вечер как досадное недоразумение. Но внутри него сидел кто-то другой, кто-то, кто устал от вечных светских ужинов, где все улыбаются друг другу фальшивыми улыбками и обсуждают индекс Доу-Джонса. Этот «другой» требовал чего-то настоящего. Чего-то грязного, шумного и непредсказуемого. Как этот кудрявый парень, который только что напугал его до полусмерти, а потом поцеловал в щеку. — Идет, — сказал Джордж, ускоряя шаг, чтобы сравняться с Ландо. — Но если я получу пищевое отравление, Ландо Норрис, я заставлю тебя оплачивать мои счета из частной клиники. И поверь мне, они тебе не понравятся. — Ой, напугал! — Ландо весело толкнул его плечом, совершенно не заботясь о дистанции. — У меня иммунитет к угрозам. Меня каждый день пытаются засудить за то, что я слишком хорошо делаю свою работу. Так что расслабься, Расселл. Твой идеальный желудок справится. Погнали, пока дождь не разошелся, а то твоя укладка превратится в то же самое, что у меня на голове, и тогда мир потеряет своего главного красавчика. Они вышли из переулка на освещенную улицу. Неоновые вывески отражались в лужах, создавая ощущение, что они идут по какой-то фантастической, размытой картине. Джордж шел рядом с Ландо, чувствуя, как холодный ночной воздух проникает под пальто, но внутри него, вопреки всей логике, становилось все теплее. Ему двадцать восемь лет, у него было все, о чем можно мечтать, но именно сейчас, идя по грязной улице восточного Лондона с аниматором из хоррор-квеста, он впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему живым. Запах дешевого тоника и мокрого асфальта въедался в подкладку пальто с упорством судебного пристава. Джордж шел по тротуару, стараясь выбирать участки, где неоновые блики не маскировали глубокие лужи, но его стогуиновые туфли уже сдались на милость лондонской сырости. Вся эта ситуация напоминала дурно написанную пьесу, в которой режиссеру не хватило денег на декорации, и он решил компенсировать это избытком концептуального убожества. Слева от него вышагивал Ландо, и его походка была живым оскорблением для любого человека, хоть раз посещавшего уроки этикета. Норрис шел как-то боком, слегка подпрыгивая, руки глубоко в карманах бомбера, плечи подняты к ушам. Джордж поймал себя на мысли, что его собственное безумие прогрессирует с пугающей скоростью. Нормальный человек на его месте уже сидел бы в теплом салоне «Убера», раздраженно вытирая щеку влажной салфеткой и сочиняя разгромный отзыв на квест в соцсетях. Вместо этого он покорно тащился за парнем, у которого за ухом все еще виднелся мазок серой краски, а кудри напоминали воронье гнездо после легкой бомбардировки. Внутренний голос, обычно говоривший рассудительным тоном его личного банкира, сейчас просто устало молчал, махнув рукой на остатки репутации. Жизнь, казалось, совершила крутой вираж и сбросила его с ухоженного газона Челси прямо в сточную канаву Ист-Энда, и самое отвратительное заключалось в том, что эта канава обладала каким-то извращенным шармом. — Мы почти пришли, Расселл, прекрати вздыхать так, будто я тащу тебя на казнь, — Ландо обернулся, сверкнув глазами под челкой. — Тут за углом лучшая дыра во всем округе. Директор этой забегаловки, старый турок, утверждает, что его мясо одобрено лично королевой, хотя я подозреваю, что королева об этом месте знает не больше, чем о квантовой физике. Но бургеры там просто отвал башки, клянусь. — Если я подхвачу там сальмонеллез, Ландо, я сделаю так, что твой турок будет продавать свои королевские бургеры на вокзале в Калькутте, — отозвался Джордж, но в его голосе уже не было прежней ледяной надменности. Это была скорее ленивая, привычная пикировка джентльмена, который пытается сохранить лицо в абсолютно неподходящих условиях. Они свернули в еще один переулок, более узкий и грязный, и уперлись в вывеску, которая когда-то, судя по всему, светилась гордым словом «Burger», но сейчас от нее осталась только мигающая буква «В» и уныло тлеющая «R». Окна заведения были засижены мухами прошлым летом и покрыты слоем жирного налета, сквозь который с трудом пробивался ядовито-желтый свет люминесцентных ламп. Внутри пахло старым фритюром, горелым луком и чем-то неуловимо кислым, классический букет любого заведения, где цена блюда не превышает пяти фунтов. Джордж толкнул дверь, которая отозвалась противным дребезжанием ржавого колокольчика, и замер на пороге. Интерьер поражал своей эклектичной убогостью. Пластиковые столы цвета увядшей бирюзы, прикрученные к полу стулья и огромный, гудящий холодильник с кока-колой, который вибрировал так сильно, что, казалось, вот-вот улетит в космос. За стойкой стоял хмурый мужчина неопределенного возраста с огромными усами, в которых застряли крошки хлеба. Он даже не поднял глаз, когда они вошли, продолжая яростно скрести металлическим шпателем грязную поверхность гриля. — Два супер-чиза, Юсуф, друг мой, и побольше твоего секретного соуса, — Ландо по-хозяйски облокотился на липкую стойку, ничуть не смущенный спартанской обстановкой. — И картоху. Большую порцию. Гулять так гулять, сегодня со мной состоятельный господин. Турок что-то буркнул себе в усы, швырнул на гриль две плоские мясные лепешки, которые тут же зашипели, испуская густой, сизый дым. Джордж аккуратно отодвинул край своего пальто, чтобы оно, не дай бог, не коснулось спинки стула. Весь его эстетический аппарат протестовал против этого места. — Ты часто сюда ходишь? — спросил Джордж, разглядывая Ландо, который уже успел утащить из пластиковой салфетницы пару штук и теперь пытался вытереть ими руки от остатков латексного клея. — Каждую пятницу после смены, — Ландо поднял на него глаза, и в них снова заплясали те самые безумные искорки. — Понимаешь, Расселл, когда ты два часа орешь как резаный и изображаешь из себя фанатика с тесаком, организму требуется сублимация. Нужно сожрать что-то максимально вредное, жирное и неправильное. Твой изящный мир салатный листьев и минералки без газа этого не поймет. Тебе нужно хотя бы раз в жизни сожрать что-то, что убьет пару твоих сосудов, просто ради прикола. — Мои сосуды прекрасно чувствуют себя без твоих приколов, — проворчал Джордж, но взгляд его смягчился. В этот момент за спиной раздался громкий, неприятный смех. Джордж обернулся. За дальним столиком, который они сначала не заметили в полумраке, сидела компания из трех человек. Они выглядели как типичные обитатели ночного Ист-Энда, для которых пятничный вечер — это повод проверить на прочность чужие нервы и собственные печени. На столе перед ними стояло несколько пустых банок из-под дешевого лагера, а один из них, крупный парень в грязной спортивной куртке, как раз пытался затушить сигарету прямо о пластиковую поверхность стола, несмотря на табличку «Не курить», висевшую прямо над его головой. — Слышь, Юсуф, че за херню ты нам принес? — крикнул крупный, его голос был хриплым и вязким от алкоголя. — Это не бекон, это подошва. Ты че, вообще попутал? Ахмед даже не повернулся, продолжая методично переворачивать котлеты. Похоже, для него это был обычный рабочий фон, такой же, как гудение холодильника. Но парня в спортивной куртке такое игнорирование явно не устроило. Он поднялся, покачиваясь, и его стул с грохотом отлетел назад, ударившись о стену. — Я с кем разговариваю, чурка усатая? — парень сделал шаг к стойке, и его приятели тоже зашевелились, предвкушая бесплатное развлечение. — Ты мне бабки вернешь или мне твою лавку разнести? Джордж поморщился. Атмосфера в забегаловке мгновенно изменилась, став тяжелой и липкой от назревающего насилия. Это было именно то, что Джордж ненавидел больше всего — глупая, бессмысленная агрессия, в которой нет ни капли логики или изящества. Он уже потянулся к карману, чтобы достать телефон и вызвать полицию, но Ландо среагировал быстрее. Вместо того чтобы промолчать или отойти в сторону, Норрис повернулся к пьяному громиле, и на его лице появилось то самое выражение, которое Джордж видел в лабиринте квеста, смесь абсолютного бесстрашия и подросткового нахальства. — Слышь, приятель, завали, а? — громко и отчетливо произнес Ландо, закидывая ногу на ногу и скрещивая руки на груди. — Ты тут не один находишься. Твой бекон пахнет точно так же, как твое мнение, то есть дерьмово. Сядь на жопу ровно и не порть людям аппетит. Джордж мысленно выругался. «Идиот, — подумал он, чувствуя, как адреналин снова начинает покалывать кончики пальцев. — Какой же он идиот». Парень в спортивной куртке замер, его затуманенный мозг явно пытался переварить услышанное. Он перевел взгляд с Ландо на Джорджа, задержавшись на безупречном пальто последнего, и на его лице отобразилась сложная гамма чувств, состоящая преимущественно из классовой ненависти и алкогольного недоумения. — Ты че сказал, щегол? — прорычал громила, направляясь уже прямо к их столику. — Ты на кого рот разеваешь, сука кудрявая? И че это за петух с тобой в дорогом прикиде? Вы че, из какого района приперлись? — Так, все, закрыли тему, — Джордж резко поднялся со своего места, мгновенно вырастая над Ландо и над приближающимся парнем. Его рост и широкие плечи, подчеркнутые идеальным кроем пальто, сейчас пришлись как нельзя кстати. Голос Расселла зазвучал с той самой властной, командной интонацией, которой он обычно ставил на место зарвавшихся подрядчиков. — Мы забираем свой заказ и уходим. Никаких проблем здесь никто не хочет. — Да мне похуй, чего ты хочешь, начальник! — парень замахнулся, явно собираясь ткнуть Джорджа пальцем в грудь, но Расселл перехватил его запястье. Хватка у Джорджа, несмотря на ухоженные руки, оказалась железной, сказывались регулярные занятия теннисом в закрытом клубе. Громила поморщился от боли, пытаясь вырвать руку. В этот момент Юсуф наконец проявил признаки жизни. Он с грохотом опустил на стойку тяжелый металлический половник и рявкнул что-то на своем родном языке, после чего добавил на ломаном английском: «Вон отсюда! Все вон! Полиция уже едет! Быстро на улицу!». Дружки пьяного парня решили не связываться с полицией и, подхватив своего предводителя, который все еще сыпал проклятиями, потащили его к выходу. Дверь с грохотом захлопнулась, оставив после себя шлейф перегара и разбитую пластиковую солонку на полу. Ландо, который все это время сидел с абсолютно невозмутимым видом, вдруг покатился со смеху. Он хохотал так сильно, что ему пришлось согнуться пополам, держась за живот. — О боже, Расселл! Ты бы видел себя! «Никаких проблем здесь никто не хочет»! Ты говорил как шериф из техасского вестерна! — Ландо вытирал выступившие от смеха слезы. — Клянусь, я думал, ты его сейчас вызовешь на дуэль. — Это не смешно, Ландо, — Джордж тяжело опустился на стул, чувствуя, как его брезгливость достигает апогея. На рукаве его пальто остался грязный след от куртки того парня. — Это заведение — абсолютный гадюшник. Здесь опасно находиться. И твое поведение... ты ведешь себя как самоубийца. Турок, не говоря ни слова, выставил на стойку два пухлых бумажных пакета, от которых шел пар и умопомрачительный запах жареного мяса, специй и расплавленного сыра. Он махнул рукой в сторону двери, давая понять, что их присутствие здесь тоже больше не приветствуется. — Забирай свою королевскую еду, Ландо, и пойдем отсюда, пока нас не зарезали прямо у этого прилавка, — Джордж подхватил один из пакетов, чувствуя, как сквозь бумагу проступает приятное, живое тепло. Они вышли на улицу. Дождь усилился, превратившись из мелкой мороси в плотную, серую стену воды, которая с шумом обрушивалась на лондонские крыши. Найти укрытие в этом заброшенном квартале было задачей не из легких. Они добежали до ближайшего закрытого магазина одежды, над витриной которого торчал небольшой, хлипкий козырек, способный защитить от прямых потоков воды, но совершенно бессильный против косых брызг. Они стояли вплотную к стеклу витрины, за которой уныло позировал пластиковый манекен в выцветшем спортивном костюме. Вокруг было темно, если не считать редких вспышек фар проезжающих по дальней улице машин. Пахло дождем и... бургерами. — Ну что, устроим пикник в аристократическом стиле? — Ландо уже вовсю шуршал своим пакетом, доставая огромный, криво слепленный бургер, из которого во все стороны капал соус. — Знаешь, в поедании фастфуда под дождем есть особый кайф. Джордж посмотрел на свой пакет, потом на свои мокрые туфли, потом на Ландо, у которого по подбородку уже потекла капля желтого соуса. Терять было решительно нечего. Образ безупречного джентльмена из Челси окончательно размыло лондонским ливнем. Джордж достал свой бургер. Бумага была влажной от пара, булка слегка помялась, но когда он сделал первый укус, его кулинарный снобизм рассыпался в прах. Это было невероятно вкусно. Мясо было сочным, с дымком, соус — острым и пряным, а расплавленный чеддер приятно тянулся. — Ну как? — Ландо наблюдал за ним с набитым ртом, и в его глазах читалось искреннее, детское торжество. — Я же говорил! — Это... приемлемо, — выдавил Джордж, пытаясь аккуратно пережевывать пищу, чтобы не выглядеть так же дико, как его спутник. — Даже более чем приемлемо. Возможно, это лучшее, что я ел за последний год, хотя мне больно это признавать. — То-то же, Расселл, — Ландо привалился спиной к мокрому стеклу витрины, совершенно не заботясь о том, что его куртка промокает. — Ты просто слишком привык к правильным вещам. Правильные рестораны, правильные люди, правильные разговоры. От этого можно сдохнуть со скуки, честно. Иногда нужно просто постоять под дождем с куском жирного мяса. Они ели в молчании, прерываемом только шумом дождя и глухим гулом далекого города. Вода капала с козырька прямо перед ними, создавая своеобразную водяную завесу, отсекающую их от всего остального мира. И в этом замкнутом, сыром пространстве Джордж вдруг почувствовал странное, непривычное умиротворение. Ему не нужно было держать спину идеально прямой, не нужно было подбирать слова и казаться умнее, чем он есть. Рядом с Ландо вся его социальная броня казалась ненужной и громоздкой. Этот парень обладал удивительной способностью обесценивать всю светскую мишуру одним своим присутствием. Когда с бургерами было покончено, Ландо удовлетворенно вздохнул и вытер руки прямо об свои джинсы, вызвав очередной беззвучный стон ужаса у внутреннего перфекциониста Джорджа. Дождь начал постепенно стихать, превращаясь обратно в легкую, прозрачную дымку. Пришло время прощаться, и Джордж почувствовал, как внутри него шевельнулось отчетливое нежелание возвращаться в свою пустую, стерильную квартиру. — Ну что, Джорджи, — Ландо повернулся к нему лицом, и его взгляд стал более серьезным, хотя на губах все еще блуждала легкая, хитрая улыбка. — Пора тебе возвращаться в твой идеальный мир. — Да, пожалуй, — Джордж достал платок и аккуратно вытер пальцы. — Спасибо за... экскурсию по дну Лондона. Это было оригинально. — Подожди, — Ландо вдруг засунул руку в карман своего бомбера и начал там яростно копаться, вытаскивая на свет божий кучу какого-то хлама: мятые чеки, обертки от жвачки, связку ключей. Наконец он выудил толстый, черный перманентный маркер, которым, судя по всему, размечали бутафорию на квесте. — Дай сюда руку. — Зачем? — Джордж подозрительно прищурился, но руку не убрал. — Не задавай глупых вопросов, Расселл, просто дай руку, — Ландо шагнул ближе, почти вплотную, так что Джордж снова почувствовал запах мятного «Тик-Така» и тепла. Ландо перехватил длинные, изящные пальцы Джорджа своей левой рукой. Его ладонь была теплой и слегка шершавой. Колпачок маркера полетел на мокрый асфальт. Норрис наклонился и начал быстро, размашисто писать прямо на бледной, ухоженной коже тыльной стороны ладони Джорджа одиннадцать цифр своего номера телефона. Чернила маркера ложились жирно, пахнущие резким спиртом, контрастируя с идеальной кожей Расселла. Это выглядело как акт чистого вандализма, как граффити на мраморе античной статуи, но Джордж даже не шелохнулся. Он завороженно смотрел на макушку Ландо, на его темные, мокрые кудри, которые сейчас находились так близко, что их можно было коснуться губами. — Вот, — Ландо закончил писать и победно посмотрел на Джорджа, не выпуская его руку из своей. — Теперь ты не сможешь сделать вид, что тебе это приснилось в кошмаре. Захочешь нормальной жизни без Сэндерсона и Армани — звякни. Я устрою тебе экскурсию в морг, у меня там знакомый работает. Джордж открыл рот, чтобы сказать какую-то очередную саркастичную колкость, но не успел. Ландо резко, без всякого предупреждения, потянул Джорджа за руку на себя, одновременно приподнимаясь на цыпочках. Его свободная рука легла Джорджу на затылок, пальцы запутались в идеально уложенных темных волосах, безжалостно ломая их геометрию. В следующую секунду губы Ландо накрыли губы Джорджа. Это был не тот мягкий, аккуратный поцелуй в щеку, который случился в темной каморке лабиринта. Это полноценный, влажный, напористый поцелуй прямо в губы. От Ландо пахло солью, дождем и совсем немного тем самым острым соусом из бургера. Его губы были горячими и удивительно мягкими, они двигались с той же хаотичной, требовательной энергией, с которой он делал все в этой жизни. Адреналин, который, казалось, уже улегся после драки в забегаловке, бахнул в кровь с новой, сокрушительной силой. Сердце сделало дикий кульбит и застряло где-то в районе горла. Джордж замер, широко распахнув свои голубые глаза, глядя на закрытые веки Ландо и его длинные, подрагивающие ресницы. Это был чистокровный шок. Но сквозь этот шок, сквозь ледяной дождь и грязь Ист-Энда, до Джорджа медленно докатывалась волна какого-то оглушительного, дикого восторга. Ему не хотелось отстраняться. Наоборот, внутри него проснулось темное, глухое желание перехватить инициативу, сжать этого кудрявого придурка в объятиях так, чтобы у того хрустнули ребра, и ответить на этот поцелуй со всей той яростью, которую он копил годами за закрытыми дверями своих идеальных офисов. Через несколько секунд Ландо отстранился так же резко, как и начал. Он сделал шаг назад, опускаясь с цыпочек на полную стопу, и широко, обезоруживающе улыбнулся. Его губы были влажными и слегка покрасневшими, а в глазах горело такое откровенное, чистое торжество, будто он только что угнал королевскую яхту. — Ну все, пока, Джорджи. Не скучай там в своем Челси, — Ландо подмигнул ему, резко развернулся и пошел прочь по переулку, насвистывая какой-то дурацкий мотивчик и засунув руки обратно в карманы своего помятого бомбера. Его фигура быстро растворялась в серой лондонской дымке, среди кирпичных стен и мигающих неоновых вывесок. Джордж остался стоять под козырьком закрытого магазина. Он медленно поднял руку, на которой черным маркером были выведены одиннадцать цифр, и коснулся пальцами своих губ. Они все еще горели от чужого тепла, а на коже остался отчетливый привкус соли и дождя. Он смотрел вслед уходящему Ландо, чувствуя, как холодные капли ливня, возобновившегося с новой силой, падают ему на лицо, но внутри него, в самой глубине его обычно такой правильной и размеренной души, бушевал настоящий, первобытный пожар. Джордж Расселл, безупречный джентльмен и перфекционист, стоял посреди грязной улицы восточного Лондона с размазанным гримом на щеке, испорченной укладкой и номером телефона на руке, и впервые за свои двадцать восемь лет понимал, что эта пятница была лучшим событием в его жизни.