Всё будет хорошо

Регулярно меня лечишь

От тактильного голода

Но мне всё равно мало

И почему-то блять холодно

***

По кухне лениво расползался привычный, до тошноты обыденный запах кофе. Утреннее солнце затапливало квартиру мягким золотистым светом, но этот свет казался чужим, искусственным, словно декорация в дешёвом театре. Ло заторможенно покачивал ложкой в чашке, залипая на то, как в тёмной жиже растворяются крупицы сахара. Взгляд намертво прилип к этой маленькой кофейной воронке. Вдруг затылок обдало чужим, слишком осязаемым теплом. Спина моментально заледенела. На плечи опустилась тяжёлая, чужая ладонь — Ло физически почувствовал, как ткань футболки вдавилась в кожу под весом чужих пальцев. Из груди вышибло остатки воздуха. Он уже собирался запрокинуть голову назад, чтобы встретиться взглядом с тем, кто стоял сзади, как по позвоночнику полоснул ледяной разряд. Тело рефлекторно, судорожно передёрнуло. Ощущение давления на плечи пропало так же резко, как и появилось, оставив после себя лишь фантомный зуд. В квартире никого не было. Ло стоял на кухне в абсолютном, звенящем одиночестве. Он сам, лично, всего пять минут назад запер за Джоном дверь, проводив его на работу, а сам собирался наконец-то лечь в кровать после изматывающей ночной смены. Мотнув головой, Ло попытался стряхнуть это липкое наваждение. Он сделал глоток уже остывшего, горького кофе, упрямо списывая всё на банальный недосып и переутомление. Просто глючит. Организм сдаёт. Нужно всего лишь закрыть глаза и поспать. Да, просто лечь и спать. Парень судорожно убеждал себя в этом, сжимая пальцами тёплую керамику чашки, хотя где-то глубоко в подкорке сознания уже зашевелилось мерзкое, удушливое чувство дежавю. Червяк сомнения пополз наверх. Это началось год назад. Тогда Ло выплюнул своё сознание в аварийный режим, пережив полную, абсолютную изоляцию от реального мира. Этот опыт не прошёл бесследно — из той бездны он вернулся с глубокими шрамами на рассудке. Врачи тогда долго хмурились, шуршали бланками и в итоге вывели в медкарте сухой, как приговор, диагноз: «шизофреноформное расстройство». Ло это не удивило и не испугало. Он и сам прекрасно понимал, что сломался — в таких вещах тяжело ошибиться. Нормальные люди не путают зыбкую изнанку снов с жёсткой реальностью. Нормальные не просыпаются посреди ночи от того, что лёгкие отказываются делать вдох. Когда с тобой всё в порядке, твой собственный мозг не выстраивает перед тобой фигуру циничного, высокомерного гения — галлюцинацию, которая единственная держала его на плаву в той изоляции, заставляя выгрызать зубами пути к спасению и не давая окончательно сойти с ума. Позже этот же гений — только теперь живой, настоящий, состоящий из плоти, крови и колючего эгоизма — помогал ему собирать себя по кускам. Джон ловил его в моменты панических атак, вывозил чудовищные истерики и терпеливо, раз за разом, возвращал ему память, когда сознание Ло трусливо пряталось в амнезию. Болезнь тогда проедала Ло изнутри, методично откусывая по кусочку от его личности, и от этой ментальной боли хотелось выть, сдирая ногти о стены. Но они справились. Они выплыли и даже умудрились построить отношения, в которых Ло впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящим счастливым. Они думали, что победили. Никто не хотел верить, что эта тварь внутри Ло просто затаилась, выжидая удобного момента. Отрезали, забыли, замазали бытом. Но рецидив нагрянул крадучись, оставляя едва заметные, гнилые следы. Сначала это был просто чужой взгляд в пустой комнате — липкий, пристальный, сверлящий лопатки. Потом пошли фантомные касания, от которых Ло вздрагивал среди ночи, и странные, тяжёлые мысли, после которых наступал ступор: *«А это вообще я сейчас подумал? Мой ли это голос?»* Посреди обычного разговора перед глазами вдруг начинали плыть серые силуэты; они дрожали, плавились и растворялись в воздухе, а сам Ло в эти секунды затормаживался, превращаясь в пустую оболочку, пока рассудок медленно, со скрипом возвращался в реальность. Быт превратился в пытку, работа больше не спасала. Мозг плавился, ежедневно выстреливая тревожными звоночками. А Лололошка просто продолжал натягивать на лицо свою фирменную, привычную улыбку, трусливо пряча за ней этот ад. Только бы не грузить. Только бы снова не становиться проблемой. Вот только панические атаки вернулись, а бессонница обострилась до предела. Когда скрывать очевидное стало невозможно, Джон забил тревогу. Был грандиозный скандал: Харрис ярился, возмущался, сыпал циничными лекциями и проклинал его скрытность. Снова завертелась эта карусель из горьких таблеток и блеклых докторских кабинетов. Но легче не становилось. С каждым днём Ло всё глубже увязал в этом липком, сером болоте из старого стресса и нового страха. А вместе с болезнью вернулись и истерики. Это добивало сильнее всего, потому что Ло видел, как Джон ломается. Его хвалёный железный самоконтроль трещал по швам. Между ними начали вспыхивать мелкие, едкие ругани — глупые, колючие песчинки, которые день за днём накладывались друг на друга, грозясь похоронить их дом под целой пустыней из взаимных обид. Харрис больше не искал поводов вернуться домой пораньше. А его объятия после очередного психоза Ло... они стали другими. Холодными. Вынужденными, словно Джон выполнял тяжёлую, неприятную обязанность. Ло знал, как Джон брезглив. Знал, как его передёргивает от чужих тактильных проявлений, но Харрис переступал через себя, позволяя Ло цепляться за свои плечи во время приступов. И это осознание чужого насилия над собой душило Ло сильнее самой болезни. Хотелось биться головой об стену, раздирать кожу и выть от собственного бессилия, от этой грёбаной, невозможной попытки стать «нормальным». Сегодняшняя ночь стала последней каплей. Тем самым накопившимся, удушающим комом безысходности, когда ты стоишь в тёмной ванной, смотришь в зеркало, а твоё собственное лицо вдруг ломается, приобретая знакомый, хищный оскал. Когда чужие оранжевые стёкла наливаются неоновым светом там, где мгновение назад были твои глаза... Хотя никаких очков на Ло не было. Но мозг уже сдался. Образ был принят, капкан захлопнулся. И голос в голове, сочась идеальным, джоновским ядом, вкрадчиво зашептал: — Ну и долго мы ещё будем делать вид, что всё нормально? — Голос Джона внутри черепной коробки звучал с той самой интонацией, которой он обычно комментировал чью-то глупость на лекциях — устало, свысока и слегка раздражённо. — Тебе самому от себя не смешно, Ло? Ты таблетки горстями жрёшь, а толку ноль. Мы просто тратим время. Моё время, если быть точным. Отражение в зеркале чуть наклонило голову набок. Оранжевые стёкла тускло блеснули. — Заткнись... — процедил Ло сквозь зубы, крепче сжимая пальцами края раковины. Его собственный голос показался ему жалким эхом. — Заткнись, ты несёшь чушь. Отражение в ответ лишь шире оскалилось, и в мыслях пронеслось тихое, издевательское хмыканье: — Чушь? О, милый мой Лололошка, называть чушью очевидные факты — это как раз в твоём стиле. Твоя сломанная голова сейчас напоминает мне тонущий корабль. И ладно бы ты шёл на дно в одиночку, так ты ещё и меня используешь вместо балласта, привязав к своей лодыжке. Ты ведь замечаешь, как мне «весело» возвращаться сюда каждый день? Видишь, как я на тебя смотрю? Извини, но играть в благотворительность и работать твоей круглосуточной сиделкой я не нанимался. У меня слишком дорогой мозг, чтобы тратить его на обслуживание чужого безумия. — Прекрати... это не ты. Джон не такой, — Ло зажмурился, мотая головой в попытке вытряхнуть этот голос, но ехидный шёпот продолжал методично вскрывать его черепную коробку изнутри. — А какой он? — ласково, почти с сочувствием поинтересовался голос. — Хладнокровный гений, Ло. Который умеет отсекать лишнее, чтобы спасти главное. И ты ведь сам всё понимаешь, пока ещё хоть что-то соображаешь и окончательно не превратился в овощ, который я начну презирать. Ты же у нас так любишь всем помогать, альтруист ты мой. Ну так сделай наконец один правильный, логичный ход. Избавь меня от этого. Резкий, оглушительный в своей обыденности щелчок повернувшегося в замочной скважине ключа заставил Ло вздрогнуть и распахнуть глаза. Наваждение лопнуло мыльным пузырём, оставив после себя лишь звенящую тишину. В зеркале ванной снова отражалось его собственное лицо — бледное, испуганное, с тёмными кругами под глазами и абсолютно чистым, испуганным взглядом. Никакого оскала. Никаких оранжевых стёкол. ​Из прихожей донеслось глухое шуршание снимаемой куртки и тяжёлый, вымотанный вздох вернувшегося с работы Харриса. Галлюцинация исчезла, но её яд уже впитался глубоко в подкорку. Первая глава его личного конца началась.