Felicitas archangeli (Аркадии, ведьме полуночи)

Зарисовочка обнародована с целью некой, хотя бы самой ничтожнейшей «компенсации» Аркадии, ведьме полуночи за до сих пор не вывешенное продолжение «ПО» 🙄🙄🙄 *сопровождается испусканием тяжкого, покаянного вздоха*. Сожалею, что всё ещё не сподобился его изготовить 🤷🏻 Накропал сей драбблик в походах (стряпать таким манером продолжение не мог), дабы выдать «в эфир» хоть что-то в целях хотя бы какой-то реабилитации незадачливого сочинителя 🤷🏻 Понимаю и осознаю, что сия невинная в сравнении с высокорейтинговым содержанием романтическая R миниатюрка совершеннейше никоим образом и ни в малейшей мере не может послужить даже микронной «заменой» остро 🍓 😁, предельно откровенного содомского безобразия 😁 след. части «ПО», изобильно там творящегося 😁, но, увы, это всё, что я могу представить вместо неё за неимением оной в наличии 😞. Аркадия, надеюсь, Вы не будете меня бить (прошу принять во внимание и учесть, что много ногострадальный 😄🦵 аффтар был ранен в пандемониуме текущей геополит. схватки). А если и будете, то не сильно 😉 Свято обещаю, что как только на меня снизойдёт (а ещё лучше низринится сияющим звездопадом 😁) соответствующая благодать, — я, как сказано в священных писаниях, «препоясав чресла» 😁, не уклоняясь от исполнения фикрайтерского долга, а, напротив, предавшись ему со всяким похвальным рвением 😁, сразу же, не откладывая дела, приступлю к праведному труду, отринув всё, что можно отринуть и чем можно пожертвовать, и как-то настряпаю продолжение) А пока что, в ожидании поступления следующего яства содомского пира 😁, надеюсь, что вкусите сие скромное угощение и найдёте его не лишённым приятности)

FELICITAS ARCHANGELI

(Аркадии, ведьме полуночи)

༻༻✦༺༺

— Отличный удар для крестьянина! — заметил, сидя на лошади рядом с находящимся в седле маршалом Святого ордена, один из его командоров, когда они наблюдали (дабы удостовериться лично, что всё организовано и проводится должным образом) за прохождением первого обучения новобранцев из местных селян, призванных пополнить не только ополчение князя Валахии, но и ряды его армии, а заодно и быть отобранными для пехоты орденских подразделений. Это восклицание касалось парирующего приёма одного из будущих солдат, упражнявшегося у края тренировочного поля ближе всего к ним, — рослого, крепко сбитого краснощёкого детины, очевидно отличающегося недюжинной силой и уже довольно ловко орудующего лишь сегодня увиденным им и взятым в руки фальшионом. Он явно красовался своим удальством равно и перед товарищами, и перед иноземными рыцарями, наблюдавшими за проведением тренировочных боёв, бросая самодовольные взгляды по сторонам, и бесспорно метил в будущем в сержанты. — Некоторые из поселян отличаются врождёнными ратными способностями, ничуть не уступающими воинским талантам людей благородного происхождения, и скоро из них получатся прекрасные пехотинцы и настоящие воины, мессир, несмотря на то, что до сих пор они не держали в руках ничего, кроме сельскохозяйственных орудий, и не готовились к военному делу с юных лет, — с улыбкой, удовлетворённо добавил командор, посмотрев на орденского военачальника, и был озадачен странно отсутствующим выражением его лица. Никогда ранее он не замечал, чтобы всецело отдающийся своему делу, преданный ему всей душой командир, для которого, казалось, не существовало в жизни ничего, кроме безоглядного служения ордену и рьяного отстаивания интересов Церкви, прославленный в Европе, Средиземноморье и на Ближнем Востоке и почитаемый простым народом в христианском мире святым защитником, когда-либо отвлекался вниманием от того, чем должен был заниматься, и тем более — воин по самой своей сути — оставался безучастным, будучи свидетелем какого-либо (реального или учебного) боя. — Д-да, — наугад ответил ему командующий армией Святого ордена, очевидно с явным усилием заставивший себя выдернуться из состояния отрешённости, словно из сна, не услышав, что он сказал, глядя невидящим взором на тренировочные схватки. Его совсем не занимало происходящее перед его глазами. Мыслями сегодня особенно скупой на слова орденский полководец был явно не здесь. Его мысли витали где-то далеко от места, где они сейчас находились. Они были с ним… С его роковой страстью, с его грешной любовью… С владетельным князем этих земель, с Владиславом III Дракулой. Боже… Чёрт! Чёрт! Чёрт! Ну как же хотелось… как почти до физической боли, страждуще хотелось быть сейчас не здесь, а рядом с ним! Его влекло, тянуло к нему просто-таки с непреодолимой, неземной силой! Дьявольской силой… Он был буквально болен им как неизлечимой болезнью… Увидеть его!.. Схватить и прижать к себе!.. Прижать так крепко, как он только мог!.. Снова с трепетом каждой струнки естества ощутить его тело своим, вдохнуть его запах, втянуть всей грудью… Коснуться его кожи своей, ощутить её гладкость, чувствуя своим желанием его страсть… Впитать его в себя, поглотить, растворить! Они не виделись каких-то полдня, а он уже успел душевно и телесно истосковаться по нему… Он совершенно безумен от своей греховной любви, наплевав и на людские и природные законы и на запреты Бога, никогда ранее никому не проигрывавший, но потерпевший сокрушительное поражение в сражении с ней и оказавшийся у неё в плену… В сладостном плену, подарившем ему пронзительное счастье, о котором он прежде не ведал, не подозревая, что можно испытывать такое… Чёрт! Просто лихорадка какая-то… Усилием воли он попытался подавить так не ко времени и не к месту охватившее его жгучее желание близости с предметом его противоестественного чувства, хотя бы на какое-то время выкинув образ правителя из головы, и сосредоточиться на настоящем, но все его старания были напрасны. Устремив взгляд на тренировочное поле, он не видел происходящее там: перед ним был венценосный властитель этого края. Любимое лицо было выжжено в его сознании, застилая взор, словно повелевая немедленно явиться к его обладателю, а телом всецело владела страсть… Вместо крови по жилам бежал огонь… Нутро бурлило вожделением так, что дикий водоворот бурной горной реки был спокойным течением в сравнении с этим… И он не мог справиться с одолевшим его бешеным волнением плоти… Вся его власть над собой куда-то исчезла. Его натурально палило, сжигало изнутри, лишая возможности думать о чём-либо другом. Каждая жилка в нём стонала от желания… Тело и душа отказывались подчиниться разуму. Сделав глубокий вдох, не способный загасить пожирающее его внутреннее пламя и обуздать взыгравшую страсть, маршал Святого ордена, закрыв глаза, почти до крови прикусывает губы, судорожно, едва не ломая фаланги пальцев, сжимает поводья коня так, что они вдавливаются в кожу до костей. Ещё один рваный вдох и прикусывание губ… скрип стиснутых до боли зубов… хруст челюстей… Бесполезно. Дьявольское наваждение… Наконец, не в силах больше терпеть снедающую его, неугасимую любовную горячку, во власти которой он оказался, воспламенившись, как пылающий факел в ночи, он, бросив что-то брату-рыцарю насчёт того, что он должен немедленно покинуть тренировочное поле из-за неотложного дела, о котором совсем забыл и только что вспомнил, поручив ему закончить здесь самому, командующий армией Святого ордена с громким прозвищем Левая рука Бога, резко натянув поводья, сжимает шенкелями бока своего верного Роланда и внезапно устремляется прочь, направив жеребца в сторону заросшего ковылём луга, — срезая дорогу к кратчайшему пути отсюда к замку правителя, — оставив провожающего его удивлённым взглядом командора в недоумении. Сильный конь, не требуя понуканий всадника, не скачет, а буквально летит через луг, рассекая играющей мускулами грудью волнуемый ветром ковыль, как корабль волны. Умное и чуткое животное словно понимает и чувствует (так оно и было), что всё естество его друга (именно так оно воспринимало любимого хозяина) устремляется к тому, кому он не смог не отдать своё сердце и тело, как ни боролся с самим собой, и мчится, и несёт его к нему так быстро, как только может. Как ветер… Копыта коня, оставив позади луга и поля, зацокали по мощёной камнем дороге, ведущей к замку Поэнари — неприступному горному гнезду гордого властелина карпатской страны, правившего ею как самодержец. Подъёмный мост. Замковый двор. Он соскакивает с коня едва ли не до того, как тот остановился, на ходу, без слов бросив чуть дрожащей от нетерпения рукой поводья подбежавшему юноше, его оруженосцу Эрику, позаботящемуся о благородном животном. Каменные ступени, по которым он взлетает, не чуя под собой ног. Портал. Лестницы. Галерея. Скорее, скорее… Коридор, ведущий к его покоям. Его широкий шаг, гулко отдающийся эхом под сводами замка, почти срывается на бег. И вот он у знакомой, ставшей заветной, отделанной затейливой резьбой двери. Страже велено немедленно пропускать его, ставшего ближайшим другом, доверенным лицом и советником правителя, к нему в любое время дня и ночи. Князь в своём кабинете занят корреспонденцией. Он не заходит, а буквально врывается туда, рывком с ходу распахнув дверь, едва не сорвав её с петель, находясь будто в полузабытьи от владеющей им страсти… Удивлённо вскинув глаза на звук резко открывшейся двери от начатого им ответного письма венгерскому королю, валашский властитель, увидев его, бросает перо, только что выписавшее последнюю завитушку церемонного обращения к соседнему монарху, на стол изящно выточенной рукой (даже в этом небрежном движении — грация), не утратившей своей утончённой формы несмотря на то что это была рука не художника, но воина, и, откинувшись на массивную спинку кресла, не без торжествующего самодовольства блистает радостью во взоре, засверкавшей в нём звёздами при его появлении, сияя ему навстречу лучезарной улыбкой, отнимающей его разум… Словно заворожённый, он идёт к нему, не чувствуя под ногами пола. Идёт, как во сне — как в другом мире, — не замечая ничего вокруг, видя только его, словно ничего, кроме него, не существует… Его взгляд прикован к лицу с колдовскими чертами, как если бы оно было для него перстнем с печатью Соломона, а он порабощённым им духом, не способным противиться его магической власти над ним… Он очарован им, пленён, видит его везде, на что бы ни смотрел, и когда закрывает глаза. Видит наяву и во сне… Его душу и тело так прошибает дрожь, что шаг не твёрд… Взор туманится желанием… Наконец!.. Наконец он снова рядом с ним! С тем, к кому так безудержно рвались его душа и тело… Кем он болен, отравлен… Кем одержим… И счастлив этим… С тем, кого он вожделеет… Дико, сумасшедше вожделеет… Наконец он снова сможет завладеть им! Без слов, грубо, будто от злости на самолюбивого валашского Дракона, «сына Дьявола», за то, что он свёл его с ума, покорил вопреки всему, что он не смог, как ни сражался со своим запретным чувством, устоять против его дьявольских чар, заставивших его потерять голову и пойти не только против запретов Бога, но даже против самого себя, за то, что он сломал его волю, которая до встречи с ним всегда и во всём была твёрже адаманта, властно, в жёстком захвате притягивает его к себе, как изголодавшийся хватает вожделенную пищу, как свою собственность, не заботясь о том, как он это встретит и воспримет, зная, что он не может быть против. Хорошо, что из-за того, что его любовь принадлежит к тому же полу, что и он, ему не нужно пресекать это ярое побуждение любовной атаки и можно последовать ему, не беспокоясь о том, чтобы не причинить любимому человеку боли яростью объятий и резкостью ласк и не испугать его ражем его страсти, как было бы, если бы он принадлежал к полу противоположному, и тогда такое поведение было бы недопустимо и невозможно и он бы должен был обуздывать свою силу и мощь и подавлять в себе эти рьяные порывы мужского начала, не давая им власти над собой, гася неистовые побуждения, никогда не забываясь, памятуя, что со слабым и хрупким созданием он всегда и во всём обязан быть осторожным и деликатным. А их богопротивной мужской любви позволено абсолютно всё. Для неё не существует никаких препон и запретов, для неё возможно исчерпывающее разнообразие, и ему нет нужды ни сдерживать природных инстинктов, ни налагать на себя путы в чём-либо ином, давая себе полную волю в выражении своей страсти, ибо их запретная любовь совершенно свободна в своих проявлениях и может быть как безудержно бешеной в яростной пылкости, так и изысканно, даже трепетно нежной… Наконец… наконец… наконец… Подрезанное страстью дыхание вырывается из груди опаляющим горло и губы огнём, словно Дракон он, а не он… Эта белая кожа… С силой, резким рывком прижав его к себе, будто желая впечатать его тело в своё, он, заключив его в стальные объятия, охваченный сладостным трепетом всего естества, чувствуя, как, взметнувшись по позвоночнику огнём, волнение плоти неудержимой лавиной ринулось ему меж бёдер, алчно впитывает, вбирает в себя запах его кожи с оттенком жасмина, который его любимый обожает, унаследовав своё пристрастие от матери, проходясь дрожащими руками по его атлетичному телу… Пьянея, поглощает ненасытными губами гладкость «атласа», обжигая его огненными печатями горящей на них страсти, словно ставя на нём её клеймо, — отметины своего грешного чувства, как шрамами на плоти оставляет знаки оружие на поле брани, — ощущая его ответную дрожь… А сердце бьёт молотом, как в набат, так сильно, что его удары гулко падают, словно срываясь с высоты в бездну, не только на «наковальню» груди, но и в висках, громыхая мощными раскатами по всему телу, сотрясая и его, и душу, и, кажется, слышны за пределами комнаты… Алый рот, слаще которого для него нет ничего на свете… Он берёт его своим, жадно всосав его губы, погрузившись голодным языком в сочную и горячую мягкость, взяв им в плен его язык, ответивший ему с равно ярой страстью, и пьёт, хмелея… Пьёт в яростном соперничестве их пожирающих друг друга языков и губ, неутомимых в своей пылкой требовательности, не в силах оторваться… Пьёт взахлёб из него пламенные поцелуи, каждой огненной лаской распаляющие его жажду ещё сильнее, растекающиеся трепетной лавой по телу до кончиков пальцев… Объятый пламенем запретной любви, он горит, он пылает, он сгорает дотла, как сжигаемый на костре Инквизиции еретик… Пространство кабинета князя затоплено громким дыханием и вырывающимися, тяжко-томными вздохами на фоне глухого шума от переплетающихся в любовном борении сильных тел, восхитивших бы ваятелей и живописцев гармонией сочетания физической мощи и изящества очертаний, обменивающихся яростными ласками в поединке страсти, как дуэльными ударами. Задыхающийся, горячий, хриплый шёпот, мешаясь с прорывающимися рычащими нотами, тонет в звуках алчно сочных поцелуев, роняющих пламя вожделения в жадные рты, не способных унять их неутолимый голод… Невнятные слова и шорох одежд… Слияние огня освобождённых от ткани желаний, отброшенной с них прочь… Бумаги летят со стола… Пальцы впиваются в атлетические плечи… Переполненный чувствами, он отбрасывает голову, видя не роспись потолка, но сверкание созвездий, со срывающимся с его губ блаженным возгласом, перешедшим в протяжный стон, когда его пламенеющая меж бёдер ярым биением крови, вздымающаяся горячей твёрдостью плоти, противоестественная, греховная страсть к князю, которой он больше не смог томиться, бесполезно борясь с нею в ожидании ночного утоления, и принёс её к нему среди дня, наконец снова встречает своим тяжким, страждущим удовлетворения алканием вожделенно туго объявшую её собой, упоительно жаркую тесноту сводов его тела, в которое его вопреки природе принудила вторгнуться поразившая его фатальная любовь… Они снова — единое целое вопреки всему! Вопреки законам, природе и Богу… Единое целое телесно и душевно. Этому нет сравнения… В эти мгновения ни его служение, ни мир, ни Бог, ничто не имеет значения… Он не помнит себя… Освобождающие движения бёдер, которые никакая сила не может сдержать, в ритме его безумного вожделения вонзающих твёрдый пламень его ярой страсти в тугой бархат жара прекраснейшего, любимого тела, погрузившие его в земной рай, над энергичным устремлением которых он не властен, опять возносят его в чувственном умопомрачении на вершину осуществления поразившей его, как молния с небес, необъяснимой, всёсокрушающей, роковой любви… Их финальное рьяное летение — приносящее в брызгах сочного удовлетворения ошеломляющее достижение разрешения сладостного напряжения всего естества, восхищающее дыхание прочь… Задыхаясь от вновь пережитого наибольшего наслаждения, какое только может испытать человек, обвивая заключённое в его объятия тело любимого, так же, как и он, ловящего вдохи и выдохи, с таким же, как и у него самого, совершенно выбитым из груди дыханием, в бессильной истоме, с сознанием, парящим где-то на границе миров, утомлённо приникает к нему, такому же влажному от горячей испарины, щекой и в приятно затуманенном расслаблении закрывает глаза, охваченный упоённой негой довольства, утопая в неописуемом словами, преисполненный разлитым по комнате блаженством преизбывного удовлетворения… Он был архангелом небесного огня. Верховным духом высших пламенных сфер, заключённым в облёкшую его бренную человеческую плоть. Созданный воплощением могущественной, великой силы, он, будучи однажды низверженным с немыслимой человеческим разумом высоты, как и Люцифер до него, был, в отличие от него, принуждён невообразимо умалиться и унизиться и, приняв дольний образ человека, сойти в проклятый Богом, наполненный болью и смертью нижний мир. Он потерял блаженство совершенного, высшего бытия, изведал тяготы, лишения, горести и страдания человеческой жизни, как смертный. И, пав в материю, стал таким же грешником, как и обречённые влачить полное мук существование, обитающие в ущербном, земном мире, потомки изгнанных из Рая Адама и Евы. Но, пребывая в горних пределах, он не знал такого счастья, какое познал на грешной земле… И вместо того, чтобы коленопреклонённым каяться в Господнем храме, выражая истовыми ударами в грудь силу своего искреннего душевного сокрушения о своём падении и великом грехе, восклицая с каждым разом «Mea culpa! Mea maxima culpa!», испрашивая прощения с поникшей, повинной главой, он, вновь насладившись восхищающим исполнением своего пламенного желания соединения с любимым, страстно шепчет, прижимая его, улыбающегося и счастливо обнимающего его, к себе, зарывшись лицом в ароматное богатство его великолепных волос, ласкающее его кожу нежнейшими прикосновениями шёлка: — Mea felicitas… Tu es felicitas mea…

༻༻✦༺༺