Изнутри

Ссора вышла дурацкой. Джули уже не могла вспомнить, с какой именно фразы она началась — то ли Рендалл в очередной раз отпустил замечание насчёт её «прогулок», то ли она ответила слишком резко на его обычное брюзжание. Но итог был один: они орали друг на друга в заброшенной больнице, после чего она вылетела оттуда с такой поспешностью, что старая дверная ручка едва не осталась у неё в ладони. «Ты идиотка», — застряло в голове, словно заезженная пластинка. «Я видел, как у тебя было два приступа за два дня». «Это место пудрит тебе мозги...» Джули ускорила шаг, пыталась отвлечься на людей, мелькающих мимо неё. Да плевать ей было на этих людей. Плевать на всё, лишь бы спасти отца и свою семью из этого ужасного места. У Джули была маленькая надежда, что она сможет всё исправить. Почему Рендалл этого не понимает? «Это место пудрит тебе мозги...» «Ты идиотка». «Если бы твой отец был здесь, он бы охренел от того, насколько ты глупая». Неправда. Неправда. Отец всегда говорил, что всё будет хорошо. И всё будет хорошо. Всё будет... «Ты злишься на меня только потому, что знаешь, что я прав». Джули тогда зажмурилась, смахнула слёзы — и вынуждена была признать: да, она идиотка. Потому что доверилась этому засранцу, позволила ему приблизиться, позволила учить себя водить в городе, откуда нет выезда, позволила лезть под обломки ради книги, слушать её теории, позволила смотреть на себя так, будто он видел в ней нечто, недоступное прочим. Но теперь, когда злость поутихла, а дневной свет стал мягче, Джули понимала: ей нужно продолжать искать. Автобус показался на глаза сам собой. Он пах пылью, металлом и, как ни странно, им. Рендаллом. Кожаный ремень водительского сидения истёрся, стёкла были грязными, где-то под сиденьями валялись фантики. Джули нашла книгу в синем рюкзаке, где и спрятала. Девушка устроилась поудобнее и принялась листать страницу за страницей, водя пальцем по строчкам с самым серьёзным видом, на какой была способна. Она искала долго. Почти до заката. И чем дольше длились эти поиски, тем отчётливее её посещала мысль, что со стороны всё это выглядит, мягко говоря, странно. Девушка, запершаяся в заброшенном автобусе с детской книжкой, выискивает ответы там, где нормальному человеку не пришло бы в голову их искать. Но разве она первая? Табита бродила по лесу и искала дерево с бутылками. Сара слышала голоса и исполняла их приказы. Виктор десятилетиями жил с мертвецами, прятался по шкафам и рисовал мелками жуткие картинки. Теперь Джули понимала их всех. Понимала, почему Рендалл злится — ибо он видел в ней того же «чудика», который лезет туда, куда не следует, рискуя жизнью ради призрачной надежды. При мысли о матери Джули поморщилась. С Табитой у неё вышли напряжённые отношения — слишком свежа была боль утраты, легко находить виноватого рядом. Джули винила мать в смерти отца, и хотя в глубине души понимала несправедливость этого обвинения, переступить через себя не могла. С Виктором же всё было иначе. Странный, неловкий, вечно бормочущий что-то себе под нос — он казался Джули ребёнком, заточённым в тело взрослого человека. Виктор как-то спас ей жизнь, за что она была благодарна. И их неподдельная дружба с Итаном – странная со стороны, но Джули всё понимала. А вот Сара… Джули отложила книгу на колени и уставилась в окно, за которым медленно угасал день. Сара была отдельной историей. Она убила человека. Она слышала голоса. Её все сторонились — и, пожалуй, имели на то полное право. Но Джули вдруг подумала: а извинилась ли она перед Сарой хоть раз? Не за то, что Сара сделала — за то, что наговорила ей когда-то в гневе, за холодные взгляды, за то, что обходила стороной, как прокажённую. Нет. Не извинилась. А следовало бы. Джули твёрдо решила: завтра же сходит к Саре и скажет то, что должна была сказать давно. Не потому, что это поможет выбраться. Не потому, что это облегчит чью-то вину. А потому, что так поступают люди, которые не хотят превращаться в монстров — даже здесь. Колокол Бойда разорвал тишину — протяжный, настойчивый звон, означавший, что солнце садится. Город просыпался к ночи, и всякому разумному человеку следовало быть дома. Джули торопливо захлопнула книгу, сунула её под мышку и уже собралась выйти из автобуса, когда дверь с шумом отворилась. София. Девушка выглядела как всегда — скромно, с лёгкой полуулыбкой на губах, сложив руки перед собой, будто собралась читать молитву. Но в глазах её, в этом немигающем, слишком спокойном взгляде, было что-то, отчего Джули невольно напряглась. — Привет, Джули, — мягко сказала София. — Я шла мимо и увидела, что ты здесь. — Уже ухожу, — буркнула она, извернувшись, чтобы выйти из автобуса. — Я хотела извиниться. За то, что сказала в кафе, — продолжила София, наклонив голову чуть набок. Джули промолчала, только крепче прижала книгу к груди. — Я была не права. То есть… я не хотела тебя обидеть. Просто мне кажется, что все происходит не просто так. Что мы все здесь застряли… не просто так. Джули стиснула зубы. Ей хотелось выкрикнуть что-то резкое, выбежать вон, как в тот раз, когда слова Софии ударили слишком больно. Но она сдержалась. Только спросила глухо: — Ты за этим пришла? София опустила глаза — смиренно, почти покаянно. — Я просто хотела, чтобы ты знала: я понимаю твою боль. Сама потеряла отца. И после этого внутри остаётся пустота… такая, которую ничем не заполнить. Ты начинаешь искать, кто виноват. Иногда находишь не тех. Она подняла взгляд — и на мгновение Джули показалось, что в этих глазах мелькнуло что-то неправдивое. — Я не хочу, чтобы между нами были плохие чувства, — добавила София тихо. — Прости меня, если сможешь. Джули молчала несколько секунд. Потом кивнула — неохотно, чувствуя, как внутри всё сжимается от необъяснимого, липкого неприятия. — Ладно, — выдавила она. — Принято. София просияла — той самой безмятежной, почти детской улыбкой, которая никогда не казалась Джули искренней. — Спасибо. Ты добрая. Господь хранит таких, как ты. *** Дом встретил её теплом и запахом травяного настоя — Табита всегда заваривала его, когда хотела поговорить. Не спеша, исподволь, словно бы между делом, чтобы никто не испугался внезапной откровенности. Джули опустилась на стул, поставила кружку перед собой и долго смотрела на пар, поднимавшийся над мутноватой жидкостью. Мать сидела напротив — усталая, с осунувшимся лицом, но с тем особенным выражением, которое появлялось у неё в те редкие минуты, когда она решалась открыть дочери больше обычного. — А где Итан? — Джули предполагала, что брат уже спит, но решила удостовериться. — Наверху, пошёл спать, — Табита держала кружку двумя руками, несмотря на жар, исходящий от неё, — у нас были тяжёлые дни. Джули лишь кивнула. У них всех уже давно одни тяжёлые дни, которые не прекращаются. — В поселении, — начала Табита негромко, — мы нашли кое-что странное. Кукол. Джули подняла брови. — Кукол? — Огромных, грубо сделанных. Из тряпок и ниток. Мы достали их из озера, — Табита сделала глоток, помедлила. — И знаешь… ночью, они ожили. Джули молчала, переваривая услышанное. Мать редко делилась с ней подробностями своих вылазок — слишком натянутыми были их отношения. И этот разговор, начавшийся так буднично, казался почти драгоценным. — Они убили Роджера, ранили… — Табита запнулась, глядя куда-то мимо Джули, в стену. — Я не знаю как, но я убила одну из них. Повисло молчание. Джули и не знала, что сказать. Если монстры теперь выходят не только по ночам. им всем грозила опасность.Женщина собралась с мыслями и продолжила: — А потом я подумала: а что, если монстры из леса — это не случайные чудовища? Что, если они — наши страхи? Джули хотела было возразить, но слова застряли в горле. Слишком многое в этом городе не подчинялось обычной логике, слишком многое было соткано из кошмаров и обрывков сна. И если твари действительно были чьими-то страхами, воплощёнными в плоть и клыки, то… — Тогда каждый здесь, — медленно произнесла Джули, — может создать нового монстра. Табита кивнула. — А может, и не одного. В тишине слышно было, как потрескивает фитиль в масляной лампе, как где-то за стеной возится Итан, не желающий засыпать. И тут Джули внезапно подумала о Рендалле. Образ возник сам собой — чёткий, как вырезанный из темноты. Она вдруг поняла, что за всё время их знакомства ни разу не видела его по-настоящему испуганным. Да, он злился. Да, он был циничным, колючим, иногда жестоким в своих оценках. Но страха в нём не было. Вообще. Ни перед монстрами, ни перед городом, ни перед тем, что не поддавалось объяснению. Он просто принимал происходящее как данность и действовал — грубо, прямолинейно, но без той парализующей дрожи, которая охватывала других. Никогда не боялся. Или, по крайней мере, никогда не показывал это ей. Джули отхлебнула чай, уже почти остывший, и почувствовала, как внутри неё самой что-то тихо переворачивается. Если монстры — это страхи, то их можно победить только одним способом. Перестать бояться. Просто — перестать. Легко сказать. Табита, заметив, что дочь погрузилась в свои мысли, не стала её тревожить. Только положила ладонь на Джулину руку — на мгновение, почти украдкой — и так же тихо убрала. — Ложись спать, — сказала она. — Завтра будет новый день. В своей комнате Джули долго стояла у окна, глядя на чёрный лес за пределами города. Где-то там, в темноте, бродили чужие кошмары — и, быть может, её собственные тоже. Она легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. «Я не буду бояться», — сказала она себе мысленно. Сначала это прозвучало слабо, неуверенно, словно детское заклинание, в которое сама рассказчица не верит.