Депрессия

      Она обернулась. И мир Глэма рухнул и выстроился вновь. Что-то внутри треснуло, когда блондин снова увидел это лицо. Голова начала болеть от открытых вновь воспоминаний и информации. Девушка. Его сестра. Лидия. Она здесь, она жива, она выбралась. По ощущениям голова раскалывалась, взрывалась тысячами осколков. Парень схватился за волосы, в попытке успокоить боль. Блондинка подошла поближе и начала что-то говорить, но из-за оглушительного писка в голове ничего не было слышно, разве что неразборное бормотание, будто слышимое под толщей воды. Постепенно в руках бывшего скрипача начали появляться клочки волос, которые будто бы не исчезали. Действия происходили сами собой, юноша не мог понять, что творит. Он просто чувствовал небольшую резь от волос, а каждый раз, когда обращал голову вниз, видел на ладонях золотистые локоны, которые будто бы не кончались, даже когда их сбрасывали на пол.       В конце концов, ноги подкосились и Глэм упал на холодный пол. Боль не ощущалась, либо была столь глухой, что её будто бы перебили слоями адреналина. Парень хотел что-то сказать, сообщить, передать. Но вместо такого знакомого имени «Лидия» из горла вырвался крик. Сначала тихий, а после перерастающий в неугасаемый гул. Было так громко, будто блондин оказался посредине таймс-сквера, и не мог пробраться сквозь толпу кричащих людей. Но вдруг все затихло. Раздался только последний звук, словно конец в песне или аккорде, завершающий его. Глухой стук, напоминающий удар о дерево. А после – полная тишина. Никаких больше криков. Никаких больше звуков. Только всепроникающая глушь. И темнота. Такая, что никакие метафоры с ночью не сравнятся с этой мглой. В ней не было ощущений. Не было чувств. Не было ничего. Только пустота. Которая, по ощущениям, длилась вечно, но это не пугало. Даже не настораживало. Наоборот, хотелось пробыть в этом мраке подольше. Остаться здесь.       Внезапный писк прорезал тишину и в глазах появился яркий белый свет. Казалось, что он способен ослепить. Спустя пару секунд начали проявляться силуэты. Грани, очертания. Уже спустя минуту можно было понять. Он в своей палате. Голову мгновенно заполонили вопросы. Как он здесь оказался? Что произошло? Где Лидия? Рядом сидела молодая девушка, судя по всему, медсестра. Она, выждав две минуты, начала неспешно, почти нарочито медленно, выговаривать фразы.       — Вы в своей палате. Упали в обморок. Как вы себя чувствуете?       Глэм промолчал. Он и сам пока не мог оценить своё состояние. Прошла только пара минут, это не достаточное количество времени для оценки. Вдруг из горла почти самостоятельно вырвались слова.       — Где Лидия?       — Она сейчас в своей палате. Если хотите, могу позвать ее. — Глэм хотел мгновенно ответить «да», но задумался. Хочет ли он её видеть? Что она скажет, когда они встретятся? Она будет разочарована? Начнет читать нотации? Промолчит? Что из этого? Голову начали разрывать вопросы. Посидев так пару секунд, блондин откинул все варианты того, что может произойти, в сторону. «Будь, что будет». С этой мыслью парень произнёс твёрдое «да». Медсестра кивнула и вышла из палаты, стуча каблуками по коридору, слышимо удаляясь вдаль. Со временем шаги стихли совсем и не появлялись ещё пару минут. Глэм молниеносно понял, почему они с сестрой не увиделись раньше. Раз она поселилась в настолько далёкой палате, то это несильно удивительно. Странно правда, почему они виделись лишь пару раз и та каким-то образом постоянно ускользала от него, но, возможно это просто совпадения. В жизни такое бывает.       Наконец, в коридоре раздались шаги. Одни были ровными, а другие рваными, почти срывающимися на бег. В конце концов, дверь в палату наконец отворилась, и за ней показались две фигуры, одна из которых – знакомая. Слишком знакомая. Пусть и было видно, что некоторые черты даже из базового стояния уже ушли, но некоторые остались, и, наверное, останутся навсегда. Элегантность и чрезмерное изящество никуда не испарились, просто стали менее заметны для другого человека. Но не для Глэма. Девушка с белокурыми волосами ринулась в палату, пусть поначалу, завидев брата, просто стояла в ступоре. Она подбежала к нему и крепко обняла, а после из ее глаз полились слёзы, а из горла начали вырываться истошные рыдания. Парень с шевелюрой золотого цвета мгновенно недоумённо скривил лицо, явно не понимая, почему Лидия сейчас... такая. Ей же всегда было плевать на него, разве нет? Она с, казалось, видимым удовольствием жаловалась отцу на каждую его погрешость, никогда не пыталась скрыть некоторые его передряги и была готова только за крупную сумму. Разве что в детстве она помогала ему. Например, сдержать слёзы, когда отец в первый раз избил его руку до крови, чтобы маленький мальчик, в первый раз увидевший гнев своего отца, не получил ещё больше. Но со временем эта забота ушла, ровно как и любые братско-сестринские взаимоотношения. Так что сейчас?       Медсестра незаметно удалилась из комнаты, дабы не мешать воссоединению. Лидия же ещё несколько минут рыдала в плечо брата, прежде чем наконец более-менее успокоиться и отойти. Когда между телами наконец появилоаь расстояние, блондинка вытерла рукой слезу и, в последний раз шмыгнув, решительно прошла вперёд, усаживаясь на немного скрипящий матрас. Глэм инстинктивно подался в сторону, чтобы дать ей больше места, даже если сейчас этого и не требовалось.       Пару минут было глухое молчание. Лидия просто смотрела на пол, а подросток рядом пытался осознать происходящее. Наконец, просидев так десять минут, девушка постарше наконец подала голос.       — Себастьян, я... Рада, что ты жив. — Слова эхом отозвались в голове блондина. «Рада, что ты жив». Буквально пару месяцев назад он был уверен, что не услышит эти слова никогда в жизни. Был уверен, что ни семья, ни его сестра, не будут счастливы, если он останется в живых после чего бы то ни было. Но вот, сейчас он слышит эту фразу. Лидия. Его заносчивая и высокомерная сестра не видящая в этом мире никого, кроме себя и отца-психопата. Рада, что он остался в живых после побега. Всё казалось почти сюрреалистичным. На мгновение парню даже показалось, что это слишком реалистичный сон.       — Ты... что?       — Я рада, что ты жив. Не знаю, что с тобой происходило, но я рада. Я... я надеялась на это. И очень счастлива, что так и оказалось. Даже если и ты, и я, оказались здесь.       — Я... — Парень просто некоторое время помолчал, неуверенный в своём ответе. Что он должен на это сказать? Что он тоже рад? Он не соврёт, если это скажет, но вдруг она врёт? Это было бы вполне ожидаемо. Но зачем тогда были эти слезы? Нагнать драматизма? Или сделать вид, будто она действительно ждала встречи с блудным братом, который так и не вернулся «домой»? Ответов на эти вопросы у блондина не было. — Знаешь, я тоже рад, что ты жива. И рад, что ты... оказалась здесь. Всё таки, ты не рядом с отцом. Это уже лучше.       — Насчет этого... — Лидия замялась. Она начала теребить пальцы на руках, в попытке успокоиться. — Я сбежала из дома.       Слова прозвучали слишком громко в этой тихой комнате. Они имели слишком большой вес. Одно лишь слово «сбежала» было бесценным. Глэм не мог объяснить, что чувствовал по этому поводу. Но он определённо был рад тому, что его сестра сбежала оттуда. Это место – гнилое, и даже самому страшному серийному убийце начнешь сожалеть, если он окажется там. Просто потому, что там есть человек садист и психопат, не знающий страха, ответственности и сожаления. Он готов избивать до потери сознания и после, если по его мнению это будет значит, что ты сыграешь какую-нибудь песенку на скрипке немного получше, или если это значит, что он вдолбит ответ в твою голову на всю жизнь. Ну или просто потому, что он может. Это же сам Швагенвагенс. Он просто не верит, что ему за это что-то сделают. Потому что так и есть – никто слабый ему ничего не сделает. А и Лидия, и Себастьян, были в несколько раз младше него и точно не могли ничего сделать, поскольку были и являются маленькими и незначительными как в его глазах, так и в глазах полиции и суда, которым наплевать на то, что делают с детьми. Если обратится к кому-то из специалистов с фразой, что их бьет отец, то те, даже если начнут пытаться разбираться, либо просто скажут, что детишки глупые и выдумывают, потому что взрослым людям лень разбираться с важной проблемой, либо мгновенно заткнутся, когда услышат фамилию Швагенвагенс или имя Густав. Вот так все просто. И никто, и никогда не сможет наказать этого монстра.       — Ты же всегда была на стороне отца. Почему?       — После твоего ухода он стал сумасшедшим. Он снова начал бить меня линейкой, называть единственной наследницей, и всё в таком духе. И он... говорил мне ужасные вещи, я... — Лидия запнулась. — Я даже вспоминать это не хочу.       В помещении стало тихо. Глэм мысленно окунулся в те страшные дни, когда он днями и ночами играл на скрипке из-за прихоти поехавшего отца. Он пару раз мотнул головой, чтобы выйти из этого навождения, прежде чем вернуться к диалогу.       — А тут ты как оказалась?       — В один день я просто не выдержала всего этого и сбежала. Схватила скрипку, немного еды, которую прятала в комнате, открыла окно и при помощи одеяла выбралась наружу. А потом... Я просто выживала. Пару дней я играла на скрипке для прохожих, потому что делать было нечего... Но денег мне за это не дали. Никто. В конце концов я просто оказалась на вокзале, но я не помню что там происходило. Только обрывки. Наверное, меня нашли и госпитализировали, поскольку я была в крайне неадекватном состоянии... — В каждом слове чувствовалась горечь. Почти каждая фраза была пропитана одним лишь значением: «Раньше я была Лидией Швагенвагенс, а теперь никто и звать меня никак». Глэму, даже зная, что из-за неё он получал дополнительные удары по запястью, получал ещё одни шрамы и синяки, стало жаль её. Всё же, раньше ее почти не били. Это было только первое время, до его появления. Потом то все было иначе. Всю злость отца обрёк на себя непутёвый сын Себастьян, которого называли позором семьи, не смотря на то, что тот всегда был лучшим из лучших, или как минимум в их числе. Сейчас-то этот парень, который уже не называет себя этим болезненным именем «Себастьян» знает, что не был ни в чём виноват там. Что всё это было из-за того, что его отец – повернутый на голову психопат, который самоутверждается за счёт своих более слабых близкий, что не смогут дать отпор. Но осадок, он остался. Из-за него ведь блондин и попал сюда.       — А ты?       — Что? — Глэм не сразу услышал вопрос, потому что уплыл в мысли.       — Как ты сюда попал?       — Я... Пару раз походил к психиатру, мне сказали диагнозы, выписали таблетки, а потом... Произошли некоторые события и я... Пырнул себя ножом в живот. Меня спасли, и вот, я тут.       Лидия замерла. Она никогда не думала, что всё настолько серьёзно. Хотя конечно, как она может знать, насколько все серьезно, если даже не помнит тот день, из-за которого она сюда попала. Оба ведь были почти на грани. Только один эту грань пересёк, а другая не смогла, и по итогу угораздила сюда.

***

      Был дождливый день. Весь день ливни. Никто не жаловался на это, по-крайней мере не в слух. Сентябрь всё таки, начало осени, чего вы ещё ждали? Нормальные люди ходили с зонтиками и перебирались через образовывающиеся лужи. Большинство ходит в тёплых пальто и уютных сапогах, которые не дают ногам промокнуть. А вот одной даме не повезло. Её золотые волосы приобрели грязноватый оттенок и теперь висели мокрыми линиями. По лицу текли капли ледяного дождя, каждый раз возвращая в реальность. Лёгкая пижама прилипла к коже и не спасала от осеннего холода, который сейчас напоминал температуру льда в Антарктиде. Девушка сидела прислонившись к стене какого-то оранжевого кирпичного дома, в одной руке - кулёк уже не съедобной еды, во второй - матовый чёрный футляр для скрипки, на котором образовалось множество царапин за пару дней после побега. В голове нет даже капли надежды. Глаза сонные, слипаются из-за недостатка сна. Он не идет уже третий день подряд или обрывается к пятому часу утра. Все кажется слишком громким. Время будто ломается надвое, начало утра спешно сменяется тёмным поздним вечером, когда на улице уже ни души, а ливень, продолжает бить по крышам и асфальту, даже не думая заканчиваться.       Девушка с блондинистыми волосами поднимается, хватает футляр и медленно идёт куда-то, сама не зная куда. Всё вокруг почти кричит на неё, видимо думая, что она обернётся и пойдет назад. Только пути назад уже нет, и даже если она пойдет в неизвестном направлении – ничего не изменится. Она не сможет внезапно очутиться дома, в тепле и мнимом похождении на комфорт, где о заботе даже речи не идёт. Поэтому она просто продолжает двигаться. Капли, по ощущениям, бьют ее по голове, будто это не дождь, а целый град. Леди просто игнорирует это, надеясь, что она сможет выжить эту ночь, сама не зная, зачем ей это. У неё нет денег, нет еды, нет сухой одежды. Она живёт просто потому, что живет. Она не знает зачем.       Время снова трескается по швам и девушка уже оказывается вдали от района, в котором была десять минут назад. Она заходит туда, где раньше она никогда не была из-за запретов. Мысли скачут из стороны в сторону. Дама думает о том, как ей жить дальше, когда внезапно мышление прерывает фраза, заученная. «Я расскажу, я всё расскажу». В голове она сопровождается детским вскриком этих же слов. Губы двигаются сами по себе, произнося что-то.       Блондинка неспешно шагала между домами, по тротуару. Вокруг иногда проносились яркие звуки проскакивающих мимо машин или разговоры последних на улице людей, которые уже прощались, чтобы уйти на боковую. В одном доме из одного окна горит свет, единственный во всём здании. Девушка невольно бросает взгляд туда. Силуэты не разглядеть, слишком далеко. Внезапно раздаётся музыка. Мелодия. Сыгранная на скрипке. Сердце начинает отчётливо биться в груди и звучать в ушах стуком. Что-то внутри трескается, будто хрупкое стекло.       Внезапно сцена сменяется. Она уже на вокзале. Стоит на краю перрона и раскачивается из стороны в сторону. В голове полная каша. Девушка бормочет что-то себе, не зная, как остановиться. Людей вокруг почти нет, никто не решается ее тронуть, или сказать отойти от перрона. Не то, чтобы им плевать, скорее они не хотят знать возможные последствия. Мужчина в костюме охранника решает сдвинуться и попросить девушку уйти. Он проходит вперёд, прямо к ней и твёрдой хваткой хватает за предплечье.       — Девушка, вы можете упасть на рельсы, это небе-       Блондинка дёргается и начинает вырываться из чужой хватки, попутно выкрикивая несвязные предложения.       — Я сыграю чисто! Не бейте меня по пальцам!       Оторопевший охранник принимает попытки ее успокоить. Говорит что-то, что помнит, но тщетно. Леди вырывается, кричит и не дает себя тронуть, обороняясь. После последнего предупреждения мужчина вызывает полицию, со словами, что девушка стоит у перрона с агрессивным поведением, возможно хочет совершить суицид. Полиция приезжает быстро. Из машины вылезает человек в полицейской форме, по бокам бёдер – оружие, положенное в специальный кожанный чехол. Мужчина проходит вперед и пытается спросить у дамы хотя бы ее имя.       — Как вас зовут?       — Я расскажу, я все расскажу...       Изо рта вылетают разные фразы, не подходящие по ситуации. В итоге вызывают скорую.       Все кажется сумбурным. Цвета вокруг меняют свою контрастность, выцветают и вспыхивают, будто пожар. Слова не имеют значения и кажутся бессвязными буквами. Все вокруг кажется нереальным, либо наоборот, чересчур живым и настоящим. Силуэты кажутся лишь пятнами, будто мазками красок. Стук дождя отбивает ритм, будто метроном, говоря играть мелодию.       — Играй ещё раз. — Жёсткие слова звучат эхом в голове. Девушка пытается больше не слышать это, но голова намеренно делает фразу еще громче, из-за чего из горла раздаётся душераздирающий крик. Такой громкий, что заглушает все слова, которые вновь начинают звучать в её голове после этого вопля. Хочется сбежать, но она не может. Застыла, как снимок на фотоплёнке, и теперь обязана бездвижно стоять.       Она не помнит, как тут оказалась. Белоснежные стены, повсюду врачи. Что было? Где она была? Последние дни будто в тумане. Летят в голову только бессвязными обрывками. Врачи сказали на все вопросы по ощущениям лишь одно. «Острый психоз».

_ _ _

> Казалось бы, на этом должна закончиться глава, верно? Привет, кстати, я автор. Хиккикана на связи. Помните, как я писал про возможные разветвления в сюжете, множественные финалы? Так вот, я решил попробовать сделать в этой главе небольшое разветвление. Оно ни на что не влияет, но думаю вам интересно посмотреть, а точнее почитать это. В общем, чтобы было, если бы у Глэма была немного другая реакция на Лидию? Не крик, а что-то другое. Если что, оба варианта (и изначальный, и этот) являются каноном так сказать, так что дап. Читайте уже.

_ _ _

      И она обернулась. В ту же секунду голова взорвалась от объёма информации и воспоминаний. Почти криком звучало лишь одно имя и раздавалось эхом. «Лидия». Глэм замер и не мог пошевелиться. Он сделал шаг назад и застыл. Девушка начала что-то говорить, но её не было слышно. Внезапно зрение поглотила тьма. Вязкая и беспросветная. Парень не знал где он, что делает, что говорит и говорит ли. Он просто был где-то внутри своего сознания, и не мог быть в реальном мире.       Глэм уставился на сестру пустым взглядом, после чего направился к выходу. Точнее, не Глэм, а его тело, оболочка. Он двигался на автомате. Девушка звала его, но он не слышал, забитый куда-то вглубь мозга. После подоспела медсестра, явно заметившая, что с пациентом что-то не так, раз он больше ни на что не реагирует.       — Глэм? Себастьян? — Ноль реакции. Он просто продолжал идти. Медсестра немного ускоренным шагом направилась за ним.       — Куда вы?       Опять нет ответа. Юноша просто смотрит куда-то в никуда, сквозь реальность. Веки не двигаются и не реагируют на свет, он даже не моргает. Просто идёт, словно робот. Спустя время он скрывается в палате. Медсестра тяжело вдыхает и подходит к кабинету психиатра, медленно стучится и входит внутрь.

* * *

      Внезапный свет. Глаза словно горят. Глэм протирает их ладонями, прежде чем увидеть где он. Это его палата. Кровать, тумба, окно. Как он здесь оказался? В воспоминаниях пустота, мрак. Сколько времени прошло? Часы? Дни? Минуты? Внезапно блондин замечает рядом с собой человека. Ну конечно, кто же ещё. Алина. Его психиатр.       — Как я... — Подросток не заканчивает фразу. Он не знает, что ему спросить. Карвашова слабо улыбается и начинает говорить так непринуждённо, будто болтает о погоде.       — У тебя была диссоциация. Не переживай, ты не сделал ничего плохого, такое бывает.       Глэм кивает. Голову забивают мысли, обрывки слов. «Ненормальный. Опасный. Могу навредить. Не хочу». Парень отвернулся к стене и Алина понимающе кивнула, после чего, бросив слова, что она придет завтра утром, неспешно направляется к выходу из палаты и удаляется, оставляя блондина одного.