Вопреки

      — Я бы хотел быть чайкой.       Свежий октябрьский воздух встречает их лица промозглым ветром, скребущим своими порывами молодые щеки. В универе душно и шумно роилась студенческая жизнь, в частности из-за первого курса, нагло хохочущего и собою переполняющего тусклые коридоры. Фёдор зубами цепляет сигарету из пачки, пока пальцами вытаскивает зажигалку, провалившуюся в дыру кармана пальто, — чересчур нелепое действие, думает, и в ту же секунду отпускает мысль вместе с ветром. С ним же исчезали прочие переживания, идеи, которые немногим ранее были отдушиной Фёдора. В последнее время бросать вот так мысли, едва родившиеся и толком не обосновавшиеся в нейронных лабиринтах его мозга, стало столь привычным, что, когда до Фёдора дошло это осознание, он на секунду ужаснулся. На маленький миг очнулся от какой-то сонной прострации. Почему он начал мыслить поверхностно? Какая-либо неприязнь, случавшаяся в повседневности серой и блёклой, стала, по какой-то причине, восприниматься им совершенно безоценочно и пресно. Он поймал себя также на осознании, что перестал осознанно различать происходившее с ним, был как «говно в проруби» — безвольным куском, просто сонным телом, не выражающим ровным счётом ничего. Стоило в этом разобраться.       — Или альбатросом. У них крылья такие огромные, знаешь, — продолжает Коля Гоголь, едва поспевающий за его быстрым шагом.       Их отпустили с пары пораньше, необходимости спешить в курилку не было. Но Фёдор всегда ходил быстро. Быстрее Коли, во всяком случае.       Курилка удивляет молчаливой пустотой, они встают у исписанных стен углового здания общежития. Привычно здесь всегда располагались разносортные группки студентов, громко смеявшихся, часто пьяных и беспечных. Они курили тут, пересекаясь с иными курильщиками с разных курсов и факультетов, общаясь обыкновенно ни о чем: о сессиях и преподавателях, о слухах и истинах, которые, закономерно, портились, передаваемые из одних уст в другие, и тоже становились слухами. Они писали на стенах общежития всякое — из года в год, поскольку каждый июнь, в самом начале летней сессии, две эти стены добросовестно красил один и тот же человек — дворник дядь Саша. Свои, общажные, так к нему и обращались: «Дядь Шур, дай прикурить». Дядь Саша человеком был простым и неконфликтным, хотя и ворчливым — и Фёдор эту его ворчливость понимал. Заебёшься ведь каждый год стены малевать, всё равно все изгадят на следующий же день.       — Знаю, — бубнит в фильтр сигареты, подкуривая, сгорбившись и спиной закрываясь от ветра, чтобы огонёк не задулся. Наконец, затягивается и, выдыхая, спину выпрямляет. — Зачем?       — Ну как, они ж у моря живут. Воздух рассекают своими крыльями гигантскими. Здорово, — говорит, всё роясь в карманах и в шоппере в поисках пачки. Видимо, опять потерял. Достоевский свою пачку ему протягивает, но Коля только головой вертит. — Не, ты дрянь какую-то куришь, я такое не буду.       А еще альбатросы, ловя рыбу, путаются в рыболовных снастях, застревая и погибая. Путают рыбу с пластиком — и тоже мрут. Фёдор об этом промолчит, незачем Николая лишний раз в мысли тяжелые утягивать.       — Сходишь со мной до табачки? Время есть, — говорит. Всё-таки потерял пачку. Новую. Время, действительно, есть, а вот желания нет.       — Не, без меня.       — Тогда жди здесь, я быстро.       Федя до фильтра свою сигарету докуривает, выбрасывает. Достаёт вторую, подкуривает. Повседневность была вот такой: холодной, часто мокрой, шумной в толпе, глупой в компании однокурсников, спёртой и удушливой в аудиториях. Люди-люди-люди. Надменные взгляды возомнивших себя гениальным центром образования перваков, лица которых совершенно меняли своё выражение с высокомерно-блядского на жалкое и стыдливое буквально за год. На второй курс большинство таких «гениев» возвращались немытыми дворняжками. Иностранцы, своими языками вплетающиеся в и без того неразборчивый студенческий гомон. Выскочки из профсоюза, набивающие себе автоматы тем, что публиковали свою убогую писанину в университетской газете, а после «одарённость» свою в коридорах читающие. Девушки с глубокими декольте и юбками «по пизд-ец», читающие свои (на самом деле, бездарные) статьи на обозрение всему курсу в актовом зале. Смешки на галёрке во время лекций — душных, как первые ряды конченных задротов, куда последнее время повадился от него отсаживаться Коля, плетясь за лиловыми волосами, как собака, радостно виляющая хвостом. Толкучка в коридорах, чужие приторно-сладкие духи, шлейф пота, запах мятной жвачки. И везде гам нескончаемый. Было слишком пёстро, по-издевательски переполнено человеческим «я» — театральным, на показ припудренным. Всё это было так сумбурно и нескладно, так пошло.       Фёдор посмотрел на изрисованный, исписанный кирпич стены. Да, вот так оно было. Нелепо и «чересчур». «Валя шлюха», «Сиськи! А теперь, когда ты обратил внимание…», «Минет, анал, классика — 89***», «А он, мятежный, ищет бури»… так, стоп. Это Лермонтов. Кто-то написал строчку из стихотворения Лермонтова на стене общежития — рядом с рекламой блядства и наркотиков. Фёдор свёл брови, пристально вглядываясь в «тексты» стены. Такое неуважение к автору проявлять — это умудриться надо. До чего мерзко. Пускай задумка была «высокого» намерения — среди говна поселить что-то прекрасное и чистое, эта попытка в благое выглядела жалко и высокомерно. Словно бы тот, кто решил разместить строки изящного стихотворения по соседству с грязью недалёких вандалов, выставлял не столько прекрасное, сколько самого себя. Выше прочих. Какая надменность. Михаил Юрьевич, мы всё проебали, простите.       Достоевский дым серый выдыхает и на противоположную стену взгляд бросает. Всё то же самое. И хочет уже отвернуться от такого безобразия, как внимание цепляется за что-то необычное.       Тоже маркером написанное, но не вычурное, не глупое и не кричащее похабностью.       «b1 — c3»       Рядом ничего не написано. Фёдор доску шахматную в голове представляет, рисует перемещение коня. Думает, для чего — это больше похоже на показное превосходство первым же ходом, на привлечение внимания и уже заготовленную насмешку. Но вокруг надписи прочие расступались — как будто специально уступая место для партии. И Фёдор, недолго думая, мысленно жмёт Инкогнито руку перед тем, как из рюкзака давно забытый маркер достать и, щёлкнув колпачком, оставить чуть ниже: «с7 — с6».       Такой формат ему нравится. Только если безликий соигрок не окажется идиотом. Впрочем, думать он об этом забывает почти сразу. Возвратился Коля, вовлекая и без того уставшего Федора в пустой разговор — Гоголь подаёт все именно так, словно бы и правда говорит ни о чем. Но Достоевский уже давно понял, что, когда Гоголь берётся рассуждать о глупостях, то дело вовсе не в них, а в человеке, эти глупости в его голову ненароком посеявшем. Коля каждое слово его ловил и едва ли в рот не заглядывал — очарование пронзило его куда-то в темечко и электрическим разрядом спустилось в пальцы ног, когда на очередной потоковой лекции к ним двоим подсел парень, перевёдшийся из какого-то другого вуза. Очевидно, сей восторг парализовал его мимические мышцы, потому что Фёдору тогда пришлось локтем зарядить ему между рёбер и прошептать: «рот закрой». Сигма был чем-то похож на Колю — то ли тем, что так же часто витал в облаках, то ли тем, что из толпы внешностью своей выделялся, вовсе к этому не стремясь. Фёдор этот союз не одобрял, но и против ничего не имел. Его устраивало, что неугомонный Николай Гоголь может теперь своей пышущей экстраверсией душить не только вечно уставшего его, но и кого-то другого. Кроме того, если этот «кто-то» был даже скорее «за», чем против урагана по имени Николай. К тому же, новый персонаж не обладал качествами, которые обыкновенно Фёдор в людях презирал; это не значило, что он уже доверял Сигме, нет. Но когда Коля подсаживался иной раз к нему, Федя пристально вглядывался в серые глаза и не находил в них гнилого людского уродства. Настоящая радость — вот, что выражали глаза Сигмы, его поза и то, как он держался рядом с Гоголем. Достоевский наблюдал за ними не слишком долго, чтобы определить: Сигма не навредит Гоголю, он открыт к нему и настроен на диалог.       — Короче, я вчера гуглил всякое про птичий базар — это когда у морских птиц гнездование, — и наткнулся на статью о тупиках. Блин, ты прикинь, они яйца в норы откладывают! Охренеть можно. Ну ты сам подумай, они и в море нырять могут, чтобы рыбу ловить, ну, чтобы себя там прокормить и птенца, и землю могут рыть. И выглядят они прикольно, милые такие.       — Я видел, — отвечает Достоевский, прикидывая, сколько времени у них осталось до лекции.       — Да? Скажи, обидно, что они тупиками зовутся. Очень умные же птицы.       — Это потому, что у них клюв затупленный, а не потому, что они «тупые», — выдыхает Федор, ловя себя на мысли, что разговор о тупиках в подобном ключе ему не очень-то интересен. Он же знает, что Коля информацию эту из интернета выудил и в мозг впитал для того, чтобы сегодня, в перерыве на лекции, впечатлить Сигму.       — Ну, все равно странно. Я бы не так их назвал.       — Тогда можешь ко всему прочему ему рассказать, что с латинского они называются «маленьким монахом».       — Кому- А-а, ты понял, — сказал Коля и, замолчав, потупил взгляд куда-то под ноги. Затем усмехнулся и на Федора снова посмотрел. — А почему «маленьким монахом»?       — Потому что его оперение черно-белое, напоминает одежды католиков, — видя, что Коля докурил, Федя шагает обратно в сторону универа, и Гоголь закономерно следует за ним.       — Тогда почему пингвины называются пигвинами? Они тоже черно-белые.       Достоевский глаза закатывает и вздыхает.       — Понятия не имею. Спроси у Сигмы, может, он знает.       — Федь.       Достоевский оборачивается, и Коля, смешливо улыбаясь, показывает ему язык. Фёдор снова глаза закатывает, пока Гоголь смеяться начинает дурацким своим смехом, и сам невольно улыбается.

***

      Едва открыли двери в лекторий, как студенты волной ввалились в большой зал, спеша занять места поудобней. Не спешили обычно заучки, всегда занимавшие самые первые ряды — в их числе был Сигма; Федор тоже никогда не спешил, потому что задачу эту выполнял ранее Гоголь: ловко маневрируя в толпе, он умудрялся одним из первых занимать места на галёрке, пока Достоевский не спеша доходил до нужной парты и садился на уже зарезервированное Николаем место. Но так было раньше, до тех пор, пока ленивый изначально и не очень добросовестно учившийся Николай Гоголь не стал постояльцем первых парт лектория, потому что там сидело его «свет-солнышко». Так что сейчас, зайдя в большую аудиторию, Гоголь уже привычным образом двинулся в сторону парня с лиловыми волосами, предварительно кивнув Достоевскому, мол, если что — спишемся, а сам Фёдор окинул взглядом массу людей и, не обнаружив ни единого свободного места из тех, что они с Колей занимали прежде, раздражённый пошёл в середину.       Он проходит мимо рядов, пока не слышит слева:       — Хочешь, можешь со мной сесть.       Фёдор голову поворачивает и мысленно, в целом, соглашается, пусть и с небольшим сомнением.       — Ваня, — он кивает ему. Гончаров двигается на лавке и Фёдор садится.       — Вы с Колей повздорили? Уж сколько времени вместе не садитесь, — тон голоса Гончарова по-странному высокий, и Федор надеется, что у Ивана не будет большого желания общаться сегодня.       — Нет, вовсе нет, — отвечает, не желая озвучивать причину. Не хватало еще людей посвящать в нюансы их с Гоголем общения и, как следствие, их общения с Сигмой.       — Понятно, — тянет незамысловато Гончаров, и на этом их разговор заканчивается.       В аудиторию зашел лектор — старый седовласый дядечка, преподаватель с кафедр философии и логики. Лекции он читал часто, и никто понять не мог, почему, поскольку благородная старость постепенно отбирала вместе со зрением и слухом скорость мышления и навык свободной коммуникации со студентами. Говорил он медленно и не всегда разборчиво, одним словом монотонно, а потому на его лекциях спала большая часть студентов — даже те, кто ответственно слушал и писал, могли пасть смертью храбрых и заснуть на парте лицом в сгиб локтя. А потому было особенно неприятно занять это нелепое место в середине аудитории у всех на виду. Фёдор не мог сомкнуть глаз, будучи окруженным со всех сторон. Заработал прожектор, погасли лампы на потолке. Мрак опустился на головы и плечи студентов, располагавшихся кто как: друг у друга на плечах или, не стеснявшись, на коленях; на собственных руках или сумках в качестве подушки. Препод начал говорить — это стало финальной точкой в попытке не уснуть у тех, кто со своим поражением еще не смирился. Он растягивал слоги и делал паузы, силясь подобрать ускользнувшие от старческого ума термины. Выражался научно и уходил ветвями в смежные темы, по большому счету, в качестве примера вовсе не обязательные в рамках вопроса. Кто-то с задних рядов издал еле слышимый храп.       Ладно, возможно, Фёдор может ослабить прежнюю бдительность ненадолго. Пока включена презентация и выключен свет. Будет разве кто-то его уличить в ужасном? Да и ужасно ли, что Фёдор Достоевский, — о, боже, — спит? Даже не спит, всего лишь дремлет, все еще слушая, о чем толкует древность у доски. Об абсолютных и сравнительных модальностях. Фёдор знает это досконально уж не первый год, ему временные характеристики объекта и отношения между таковыми на уши давят своей простецкой сутью, скучной и тривиальной до такой немыслимой степени, что, когда речь заходит о том, что «А переходит в Б, становится Б — это закономерное следствие и характеристика их отношений одновременно», его внутренний критик внезапно начинает рассуждать о всяких бреднях почти таким же ленивым тоном. И как-то тягуче перетекает одна мысль в другую, сливаясь и смазываясь, оставляя от себя одни лишь сочетания слов, становится неясным образом, очертаниями. Затем сценой. Она обретает свою динамику и смысловой подтекст, и вот разворачивается сюжет. В нём нет необходимой завязки, нет намёка на определённую концовку — только контекст в плывущей обстановке вокруг и в осознании цели. В спёртом воздухе в лёгких, морозном холоде: ему так холодно, что тело крупно дрожит, Фёдор не может это контролировать. Он и не пытается, потому что занят другим: идёт куда-то быстрым шагом, почти бежит, а в голове паника. Не за себя вовсе боится, но за что-то такое, что хорошо знает и очень…очень — что? Он что-то упустил, что-то важное — настолько, что он ловит себя на мысли, что сам себя в могилу сгноит, если не успеет в руки свои взять и сохранить, сберечь. Нечто ценное, единственное в своем существовании, необыкновенное и так необходимое Достоевскому, что он думает, если вовремя не найдёт — умрёт. Ему трава некошеная, инеем покрытая, ноги связывает и в кожу на голых щиколотках впивается резным краем, остановить пытается, а он идёт куда-то в огромном поле. Над головой грязное серое небо, перед ним, куда ни глянь, мертвенно-пустая степь с отцветающей на зиму длинной травой. Останавливается, дышит глубоко — а воздух ледяной ему грудь изнутри жжёт. Он смотрит всюду, но ни конца ни края нет тому безжизненному простору, а идти долго: он знает. Нельзя назад повернуть, он сам себе не позволит, не струсит и не сделается жалким беглецом, отступником; но посмотреть назад решается лишь чтобы узнать, сколько уже прошёл, прикинуть, сколько осталось. Оборачивается и… Открывает глаза в прерывистом вдохе.       Вокруг приятно для глаз стелется полумрак лектория, на прежних местах лежат опущенные головы студентов. Сменился только слайд презентации. Достоевский пальцами руки по векам усталость растирает и на спинку лавки откидывается. Конечно, он привык к тревожным снам. Спать хотелось всегда, но приходилось редко: и потому, что дела требовали исполнения в срок, и потому, что лишний раз голову свою забивать психоделической мешаниной образов из подсознания Фёдор не любил. Он не терпел несобранности и вялости, которые за собой неизбежно влекли сны, эмоционально его выматывающие и тормозящие ход мысли. Не было ощущения хуже, чем собственная неспособность слаженно думать. Фёдор поймал себя на странном интуитивном чувстве. Словно его поместили на предметное стекло, прижали покровным и сунули под объектив микроскопа. Он бы списал это на остаточное после короткого сна, но все же глазами лекторий обвёл — и нашел. На него с дальнего левого ряда воззрилась тьма. У этого парня были чёрные глаза и спокойно-заинтересованное выражение лица. Такое, словно на Достоевского смотрит не человек вовсе, а какая-то сущность, что астральной называют. Фёдор долго выдерживал этот взгляд. Как будто в неком противостоянии, желая обозначить, мол, что тебе от меня надо. Шли секунды, а его нутро как будто выедало нечто, сидящее в десяти метрах от него. Когда парень выдал улыбку — какую-то особенно хитрую, что-то собой являющую, подразумевающую, Достоевский глаза закрыл и отвернулся; обратно за партой сгорбился и таким образом спрятал себя за спинами тех, кто заполнял эти косые десять метров. Неприятно.       Фёдор считал внутри себя явный всполох тревоги и интереса — ответного, сопернического, но общая картина переживаемого не считывалась, в коде произошла ошибка, символы лились сами собой в бесструктурном потоке и не поддавались сканированию. Сервер упал, «error», обновите страницу или зайдите позже. Глупость какая. Раздражение разрослось в нём той же минутой, в которую препод объявил перерыв, и со своих мест сонно начали подниматься студенты. Фёдор поднялся вместе с ними, куда быстрее прочих покидая аудиторию и универ — наружу, курить. Но не в курилку, там сейчас соберётся целая толпа, а Феде в толпе этой жутко некомфортно. Ему и без толпы сейчас противно как-то, потому что он разобран и раздражён, так что курить он уходит в другую сторону от универа. Идти чуть дольше, но он все равно много времени не потеряет. В перерыв много студентов с лекции уйдёт, места освободятся. Он займёт другое, ближе к задним рядам, и избежит повторения этой несуразной ситуации.

***

15:36 Гоголь Федь, а ты не обидишься, если сегодня мы раздельно домой поедем? 15:36 Мы с Сигмой договорились пообедать просто

15:37 Ок.

      На выходе они обмениваются прощальным взмахом руки — от Коли, и кивком головы от Достоевского, а затем расходятся в разные стороны.       Сигарета выкуривается прямо на ходу, пока он, минуя лужи и прохожих стороной, движется в сторону вокзала. Там заглядывается на прилавок ларька с выпечкой, но ничего не покупает: всем известно, что данное мероприятие может обернуться отравлением не хуже метанольного. Билет по обыкновению не берёт: ему ехать две остановки на станцию без турникетов, а от контролёров побегать десять минут он в состоянии. И то не факт, что они будут. До электрички пять минут, объявляет электронный женский голос по громкоговорителю. С платформы номер два, пути номер два. Проследует со всему остановками. Фёдор в уши вставляет наушники и шумоподавление сразу подключает. Хотелось, конечно, побыстрее домой. В плед обернуться и кофе пить — чашки две за раз. Возможно, даже поспать, чтобы забыть этот день с изнурительно-скучной лекцией и чёрными глазами незнакомого однокурсника. Обновить систему. Да, пожалуй, Фёдор поспит сегодня подольше.       Он выходит на железнодорожные пути, глядя перед собой замылено и сонно, не в силах противостоять глубинному желанию отключиться от мира. И как он, достаточно осознанный и вдумчивый, не обратил внимания на красный — непонятно. Непонятно, почему по сторонам не посмотрел, это ведь так просто. Об этом пишут на рекламных баннерах на вокзале, об этом постоянно говорят механические женщины из громкоговорителей, это без конца повторяют в детских мультфильмах. Тем не менее, когда Фёдор повернул голову влево и увидел перед собой будку электрички, он этого всего не вспомнил. Вообще, честно говоря, когда ты в метре от себя видишь поезд, мало что удаётся обдумать. Этот момент «до» был очень коротким, ничтожным, но вместе с тем растянулся достаточно, чтобы осознание настигло. Точно, его сейчас собьёт. Собьёт — насмерть. Разметает кусками по переходу, размажет красным по стеклу кабины машиниста. Его внутренности и мясо размозжит сталью рельс и грузно проезжающих по ним колёс многотонного товарника. Должно быть, это очень больно, хоть и не долго: он надеется в этот короткий миг, что это произойдёт достаточно быстро, и мозг не получит болевой сигнал о том, что его тело перемалывает между рельсами и колёсами. Он даже не чувствует, как цепко на его плече смыкается хватка чьих-то пальцев, как резко тянет назад. Его тело ускользает из-под промчавшегося прямо перед лицом поезда, он отшатывается назад и едва не падает, непонятным образом оставаясь на ногах. Боковым зрением чью-то фигуру рядом с собой замечает, но не до этого ему. Достоевский смотрит на то, как состав движется перед ним на высокой скорости, как ритмично и тяжело колёса стучат на стыке рельс, сменяя друг друга. «Тудум-тудум, тудум-тудум». Наушники он снимает неосознанно, продолжая держать их в руках. Помимо стука этого стало слышно и противно-резкий звон светофора.       Охваченный каким-то безумным чувством, Достоевский провожает товарник взглядом, и, когда проходит несколько секунд, выныривает из неясного омута и оборачивается.       — Ты знаешь, что наушники нужно снимать до того, как жд-пути переходить?       Достоевский моргает. Допускает мысль, что, возможно, он всё-таки попал под поезд и сейчас ловит предсмертные галлюцинации. Но нет, очевидно, реальность та еще чертовка со специфическим чувством юмора. Незнакомец с хитрыми черными глазами стоял перед ним и ждал ответа.       — Я… блять, — не находится со словами Фёдор и руку ко лбу прикладывает.        Надо бы парня поблагодарить, сказать что-нибудь, но Федя в таком стойком ахуе, что не уверен, что может это сделать. Он только что чуть не умер, а это, знаете ли, происходит не каждый день у нормальных людей.       А незнакомец почему-то улыбнулся. По-другому, не так, как было в лекционном зале. Смотрит так странно, что Достоевский не считывает какого-то определенного посыла в его выражении, хотя знает, что выражение это не простое, но понять не может, не успевает.       — Понимаю, — говорит. Убирает руки в карманы бежевого плаща, на вид слишком холодного для погоды на улице, и снова в глаза Феде заглядывает. — Ты в шоке, но, полагаю, твоя электричка ждать не станет.       Фёдор взгляд на телефон бросает и понимает: да, скоро отправление.       — Эм, да.       Он делает паузу, но продолжает.       — Спасибо.       Незнакомец улыбнулся чуть шире.       — В следующие разы будь внимательнее.       Фёдор зашел в тамбур электрички и сразу же закурил.

***

      Собственная квартира встречает тишиной и прохладой. Конечно, внутри было значительно теплее, чем на улице, однако, из-за древних забитых отопительных труб и таких же древних деревянных окон, тепла было мало, и то выветривалось сквозняком. Фёдор не задерживается в прихожей, оставляет обувь прямо на полу и вешает пальто на крючок вешалки, не утруждается зайти на кухню поставить чайник и насыпать растворимый кофе в чашку — обыкновенный его ритуал. Он следует прямо в комнату, к собственному матрасу, лежащему на полу и, тем не менее, аккуратно застеленному. Он не помнит, как быстро переодевается в домашнее и ныряет под одеяло и плед. Холодные, конечно же, и Достоевский морщится от того, что, обёрнутый холодом, он тепло своё сначала будет генерировать и отдавать оборачивающим его слоям ткани, чтобы уже потом они грели его. Прошедший день кажется ему насмешкой. Какой-то несуразной, но жестокой. Всё, что происходило, как-то изрядно выматывало его, он не чувствовал никаких сил внутри, чтобы продолжать функционировать, как человек, продолжать быть. Всё сливалось в одно и иногда подкидывало «приколы» в виде неприятностей. Он даже чуть не умер сегодня — такое случилось впервые. Неприятный опыт, его передёргивало от одного воспоминания стучащих колёс. Фёдор одеяло повыше к носу подтянул и на бок перевернулся, сгибаясь. Незнакомец с азиатскими глазами цвета спелого каштана, которые издали становились двумя чёрными дырами на аккуратном лице. Он умудрился испортить Фёдору настроение и спасти ему жизнь за один день. Это несколько раздражало, но злиться на него Достоевский не смог — это было бы чересчур глупо. Но много об этом думать он не хотел, не мог уже. Усталость заполнила всё его тело, распространяясь от позвоночника — изнутри, прямо на кожу, и вынудила закрыть измученные недосыпом глаза.       Снов не снилось в этот раз, это хорошо. Он проснулся от вибрации телефона рядом с подушкой, на экране звонок: Гоголь. Время 21:26.       — Алло, — хрипит в трубку.       — Федь, открывай, я за дверью.       Трубка сбрасывается, Достоевский с необыкновенной тяжестью своё тело силой воли с матраса поднимает, сидит несколько секунд неподвижно, чувствуя, как тело от нежеланного пробуждения ноет и болит, рукой с лица пытается смазать это состояние и встаёт. Дверной звонок он отключил по достаточно простой причине: звонкая имитация трели певчей птицы его до того доконала, что он, с мыслью «нахуй надо», вынул предохранитель из старосоветского устройства. И никаких больше певчих птиц.       Кроме одной.       — Привет! Выглядишь ужасно, ты спал? Я тебе энергетики принёс и штрудель яблочный, Сигма с собой дал и велел с тобой поделиться, — едва пересекая порог его квартиры выпаливает на одном дыхании Коля.       Федя слышит его из коридора, нелепо спотыкающимся на собственном ботинке, пока сам он на кухню проходит и свет включает — только под шкафчиками. Никакого потолочного освещения в его присутствии, увольте.       Включает чайник, две чашки достаёт и в одну сыплет кофе, в другую четыре чайных сахара и пакетик чая.       Пока вскипает чайник, пока раздевается Гоголь, Фёдор уходит в комнату и на кухню возвращается с пепельницей и сигаретами. Не может найти зажигалку.       — Дай зажигалку, — говорит он только вошедшему, розовощёкому Коле.              — Блин, сам сегодня потерял.       Фёдор вздыхает и, сигарету зажав в губах, включает плиту. Наклоняется и синее пламя втягивает. Выключает плиту.       — Вы обедали у Сигмы дома? — начинает он, выдыхая дым.       Понеслась.       — Да! Он сам предложил, прикинь? Снимает в центре студию, там та-ак светло! — на этом моменте Достоевский представил освещённую квартиру и молча воспротивился. — И пахнет круто! Знаешь, у каждого в квартире по-своему пахнет, да? Ну и есть теория короче, что, если тебе не нравится, как у человека дома пахнет, то вы не поладите. А мне так нравится!       Фёдор издал что-то в духе «м-м» и принял предложенные энергетики, ставя их в дверцу холодильника. Рановато для них.       Коля пил свой непростительно сладкий чай и рассказывал о Сигме; точнее, рассказывал о Сигме и иногда, когда Фёдор взглядом ему указывал на чашку перед ним, делал глоток и снова возвращался к своему монологу. Достоевский пил кофе, курил, смотрел в телефон — узнать домашку, и вполуха слушал.       Затем они перекочевали вместе с чашками и пепельницей в комнату Фёдора. Коля привычно занял своё место на кресле, мечтательно развалившись. Хозяин квартиры — за стол, к ноутбуку. Мрак развеивался светом его экрана, слабой настольной лампой, согнутой в три погибели, и нескончаемым лепетом Гоголя. Такое Достоевский принимает.       Это было действительностью почти каждого прожитого дня. Казалось, она была сколочена из спонтанных событий и случайностей, но, по правде, закономерностей было гораздо больше. Еще до появления Сигмы Гоголь приходил «внезапно» и приседал Феде на уши. Часами сидел в его кресле и донимал его всякой ерундой, своими наблюдениями за людьми, за событиями. Рассказывал о прочитанных статьях однокурсников и безжалостно их высмеивал. Иногда читал вслух. Точнее, пытался читать, потому что прерывался на глупое хихиканье, а в конце вовсе раздавался хохотом. Устраивал что-то в духе персонального стендапа для Достоевского. В такие моменты Фёдор тоже мог посмеяться: это была их общая забава.       На самом деле, Коля вовсе дураком не был, хотя на людях часто им казался. Ума у Гоголя больше, чем у прочих, и жизнь он знает не хуже его самого. Просто в его голове иная структура, он совсем уникально мыслил. В его разуме нет списков и привычных обычному человеку закономерностей. У него скорее карта. Чёрт ногу сломит в ней, но у неё была своя система — её понимал Гоголь, её разглядел в нём Достоевский. У хаоса были свои правила и грани, так что Николай Гоголь не был безумцем. Он просто был другим.       Притихший, он как-то косо улёгся на мягком подлокотнике кресла и прикрыл глаза. Даже нескончаемая энергия была исчерпана, он засыпал.       — Федь, а вдруг я ему не нравлюсь? — тихо произнёс он.       Фёдор посмотрел на него и, выдержав небольшую паузу, ответил:       — Нравишься.       — Думаешь?       — Уверен. Спи.       Лицо колино как будто расслабилось. Он улыбнулся и, наконец, уснул — Фёдор сделал такой вывод по выровнявшемуся глубокому вдоху и выдоху. Достоевский тихо поднялся со стула, стянул с матраса шерстяной плед и аккуратно укрыл парня. Знал, что так он проспит до утра, это была его особенность: на кровати Гоголь ворочался, как веретено, а спящим на кресле был неподвижен, как статуя. Удивительный.       Разве могли его принять люди? Конечно, нет. Его и не принимали: Коля несколько раз «профилактически» был в интернатах для проблемных детей — эдакая воспитательная мера родителей. В детстве мог слоняться без дела по двору днями, потому что ни в одной компании не был «своим».       Они, к слову, познакомились на почве того, что оба не были «своими». Коля долго горевал без компании, обижался и злился, потому что у местных детей был клоуном — его так и называли. Достоевского же не любили потому, что он никого не признавал; изредка выгоняемый родителями на улицу, он, вместо того, чтобы примкнуть к остальным детям, где-то постоянно находил книги и читал на скамье у подъезда. Никто не знал, где он их брал, но все знали, что Федя Достоевский отменно игнорирует всех, кто пытается с ним разговаривать. А потом подсел Коля. Конечно, Федя знал, что к нему сел местный «дурачок». Только вот когда дурачок бесцеремонно заглянул к нему в книгу и выдал: «О, я читал! Такая муть и нудятина, какую поискать», Достоевский неосознанно вытянул лицо. Клоун читал «Собор Парижской Богоматери» Гюго? Федя сначала не поверил, но Гоголь добавил: «Эсмеральда дура!». Началась полемика. А за полемикой — дружба. Выяснили, что жили они в соседних квартирах, их разделяла только стенка. С тех-то пор Коля постоянный федин гость.       К слову о том, где Фёдор прятал книги. У него был свой тайник от родителей. В бетоне дома, в отверстиях, куда обычно сползаются местные кошки, он оставлял то, что планировал прочитать иной раз, когда родители снова решат, что бледному ребёнку нужен свежий воздух и социализация. Однажды тайник опустел. Достоевский быстро сопоставил один к одному и пошёл в сторону заброшенной детской площадки. Оказался прав: вокруг бочки собралась местная свора малолетних придурков и разжигала в ней огонь. Его книгами. А потом из ниоткуда влетел Коля. Началась драка. Фёдор втянулся не специально: хотел оттащить Колю, книги всё равно было уже не спасти. Но всё завертелось слишком лихо: повалили бочку, угли высыпались наземь. Кто где был уже не разобрать. Завершение было отнюдь не благим: у Фёдора шрамы от ожогов на задней стороны шеи до сих пор уродливо ветвятся. У Коли шрам аккурат перпендикулярно левому глазу. Дворовым идиотам тоже досталось, ведь Коля Гоголь в гневе страшен — они с ожогами отправились в больницу. Гоголь — в отдел по делам несовершеннолетних (видимо, кто-то, кто наблюдал из окна детское безумие в огне, потрудился вызвать полицию). Оттуда — в интернат на месяц.       Впрочем, сколько лет уже прошло.       Достоевский смотрел на лицо спящего друга и думал: не может он никого к нему подпустить. Засмеют и обидят. Обманут, он ведь может быть по-детски наивен временами. Если подобрать аргументацию, то можно заставить его поверить в рептилоидов (о которых, к слову, Гоголь уже брался рассуждать со скуки). Нет, Достоевский никому не позволит навредить Николаю.       Что до Сигмы…пока всё развивалось нормально. Он посмотрел его страницу, друзей, подписки, даже музыку. Наблюдал за ним очно и в голове пометки оставлял. Сигма был из той категории, что чрезмерно толерантны и однозначно не гетеросексуальны — это читалось элементарно даже во всём его облике. Он не должен был Колю обидеть. Но если такое случится — Достоевский испортит ему всю жизнь от начала и до конца, чтобы тот сам залез в петлю. Это несложно устроить.       Фёдор снова сходил на кухню, подкурил сигарету, взял из холодильника энергетик, специально открыл его на кухне, чтобы не разбудить Гоголя (хотя тот спит, как убитый), и вернулся в комнату. В соцсети проверил групповой чат, скачал нужные файлы. Почти нажал на крест, чтобы закрыть мессенджер, но.       «Привет»       Брови мгновенно свелись у переносицы. Незнакомый, записан как «mortale». В обход диалога Фёдор посмотрел профиль. Абсолютно пустой. Реклама? Наркотики? Или… «В следующие разы будь внимательнее»       Достоевский поёжился. Могло ли такое быть? Он сам не мог ответить. Того номера, на который он был зарегистрирован, не было даже у Коли и их старосты. Может, кто-то дал его юз? Неясно.       Он глаза в монитор вперил и не заметил, как с тлеющей сигареты обвалился пепел. Сдул его со стола, подставив пепельницу, и вернул взгляд. Нет, он не будет читать. Кто бы это ни был.       Оставшуюся ночь было, чем занять, так что времени Фёдор терять не стал. Сначала быстро расправился со своей домашкой, сделав всё чётко и лаконично — как и всегда, а затем достал из колиного шоппера его помятую тетрадь и начал оформлять то же самое другими словами и с иными акцентами. Конечно, копируя колин почерк идеально точно — этому он научился еще в школе.       Кто-то бы удивился: у Фёдора Достоевского можно покупать универскую домашку за энергетики? Почти. За энергетики и еду; Коля приносил их каждый день, поддерживая убитый желудок друга хотя бы в каком-то подобии здравия. В общем-то, в холодильнике Достоевского еды не водилось вовсе, либо была та, что ранее принёс Гоголь. Впрочем, такие услуги были доступны одному лишь ему. Такой бартер у них сам собой сформировался в старших классах, был выгодным для обеих сторон и всех устраивал. Но когда Фёдор поймал себя на мысли, что продаёт свой «труд» за еду, его слегка перекосило.       Сегодня он поспит часа три, как обычно. Встанет рано, заварит кофе и чай. Разбудит Колю. Вместе они поедут в универ, и всё повторится.       Его это устраивает.