Вопреки

      Металлическим лязганьем рельс сопровождалась дорога в электричке. Сонные пассажиры в куртках хохлились, как воробьи, прижимались головой к стеклу и спали, иногда пробуждаясь от слишком сильной тряски вагона.       Фёдор засмотрелся на какую-то девушку: она тоже спала, не беспокоясь о шуме снаружи, будучи в наушниках. Он задумался о странной вещи. Вот случится такой дурак (как он вчера, но эту мысль он насильно отогнал), который под поезд бросится. Что дальше? Ясное дело, поезд тормозит, бригада устанавливает факт происшествия. Затем перекладывают тело (или его части) с рельс чуть дальше, к месту наезда. Должны оповестить дежурные станции. А потом поезд снова трогается и едет, куда должен был. Так просто.       Это причина, по которой, как правило, задерживают поезда. Останавливают невесть почему посреди дороги, принося пассажирам извинения по системе оповещения. Фёдор представил, как куски мяса механически пережёвываются под поездом. Тормозной путь у поезда не короткий, первый вагон проедет еще приличное расстояние, чтобы остановиться. Значит, получившийся фарш по итогу останется под каким-то вагоном, в котором мирно посапывают обыватели в наушниках. Он представил, как ровно под сидением девушки и всеми «слоями» механизмов вагона, на каменной насыпи бы валялись сырые, еще теплые куски того, что минутой ранее звалось человеком и имело своё имя. А она бы не узнала. Она бы сидела и дальше спала, пока под ней размозжённое мясо теряло своё последнее тепло.       По спине прошелся разряд холодных мурашек. Этим мясом мог стать он. Еще вчера, суток не прошло.        — Федь, — вырывает его из мыслей Коля, заставляя на себя посмотреть. — Всё нормально? Ты какой-то пришибленный.       О, нет, Коль. Пришибленный — не то слово.        — Нормально.        — Точно? Глядя на тебя, я бы не сказал.        Фёдор последовал примеру многих и прижал голову к раме окна. Ехать оставалось три минуты.       — Смотри, что у меня есть, — Гоголь начал шариться по широким карманам своей куртки, в момент достал обе руки и соединил их вместе, держа горсть коричневых каштанов.       — Вау, — безэмоционально сказал Достоевский. — Зачем?       — Хочешь?        — Нет.        — Да блин, — Коля насупился. Чистая манипуляция: он знал, что Достоевского подобные детские шалости не привлекают. — Ну возьми один хоть.        — Зачем?        — Ну просто.       — «А ты купи козу», да?        — Да. Возьми каштан.       Они смотрели друг на друга: один приподняв брови, другой — ехидно, забавляясь.        — Что мне за это будет? — спросил Фёдор.       — Не поверишь, целый каштан!        — Так не пойдёт. Нецелесообразная сделка.        — Ладно-ладно, три каштана. Согласен?       — Ты не умеешь торговаться, — Достоевский усмехнулся.       — Федь, ну возьми. Будет тебе обо мне напоминать, здорово ведь?       — Ты сам о себе прекрасно напоминаешь.       — Да блять, Достоевский. Возьми, или я обижусь.       Ненадолго он обидится, подумал Фёдор. А, может, в тихую ему каштан в карман просто подкинет, это было очень даже в колином духе.       Он вздохнул, потянулся рукой, взял первый попавшийся орех и сразу же убрал его в карман. Довольный Коля принялся обратно распихивать оставшуюся горсть по своим карманам, напоминая Фёдору жадную белку, готовящуюся к зимовке.       Близилась их станция, пора было двигаться к выходу. Они вышли в тамбур электрички, где       Фёдор сразу же сунул сигарету в зубы.       — В последнее время ты слишком много куришь. Это не полезно, — серьезно сказал Коля.        — Влюбляться по уши не полезно, — ответил Фёдор и подкурил.       — С чего бы? Курение губит лёгкие, а любовь?       Фёдор промолчал. Про себя подумал: всё остальное, что есть в человеке. В первую очередь — мозг. Не скажет он такого Гоголю, неправильно его запал тушить просто потому, что в любовь Достоевский верит так же, как в бубонную чуму. Из электрички они выходят синхронно и молча, но рядом.       — Я тебя о помощи хотел попросить, — начинает Коля с какой-то виноватой, несвойственной ему, тихой интонацией.        — Ну.        — У Сигмы скоро день рождения.        Блять.       — Я не знаю, что ему подарить, — выдохнул Коля.        Достоевский ненавидел выбирать подарки, а еще больше ненавидел помогать чужим отношениям. Не то чтобы ему приходилось таким часто заниматься, но он искренне не любил иметь дело с эмоциональной частью человека, что было необходимо в делах амурных.        — И ты хочешь, чтобы я помог тебе с выбором, — подытожил за него Фёдор. — В интернете смотрел?       — Смотрел. Там только кружки, игрушки, носки… Ничего, что было бы… Ну… Что бы в душу запало, понимаешь?        Вот оно, да. Та самая отвратная часть этого нелегкого дела.       Фёдор вздохнул.        — Что он любит?        — Животных, учиться, тепло, готовить. Фруктовый чай, да в принципе любой хороший чай. Крема для рук. Землянику. Весну. На коньках кататься. Фильмы в жанре романтики и детективы. Большинство светлых цветов. Цветы, конкретно — маргаритки и сирень. Кольца, кулоны, серьги. Строгие образы. Библиотеки. Ваниль — и запах, и ингридиент. Печенье имбирное.       Фёдор издал короткое «хм», прежде чем затянуться последний раз и выбросить бычок в урну. Короткая мысль проскочила в потоке и намеренно была отложена в ящик «на потом»: а мог ли Коля сказать столько же о своем лучшем друге?        — Землянику и маргаритки в октябре достать непросто. Что насчет чайного сервиза?       — У него уже есть, — проныл Гоголь. — Он меня из него чаем угощал. Каким-то экзотичным, из-за рубежа заказанным.        — Есть мысль. Скину тебе потом, там заказывать нужно. Украшения из эпоксидной смолы с сухоцветами.        Гоголь остановился на дороге с эмоцией удивления и какой-то детской радости.        — А ведь точно, — сказал он и снова настиг Фёдора. — Федь, ты гений, спасибо большое! Но…как будто этого недостаточно.        Фёдор вздохнул.        — Надо еще подумать.       — Мы могли бы сегодня выбраться в ТЦ, походить, посмотреть.       — Без меня, — отрезал Достоевский.        — Ну Федь.       — Нет.        Теперь вздохнул уже Николай.       — Пожалуйста.        — Я подумаю.        День продолжился по-прежнему. Укрывался пасмурным небом, как одеялом, стекал дождевыми каплями по стеклу окна. Осыпался крошками сдобных булок из буфета, к которому сбивался весь университет в перерывах между парами и курилкой. Трепался голыми чёрными ветками на ветру.       На галёрке дремал на сложенных руках Коля. Рядом с ним сидел с прикрытыми глазами Фёдор, к своему неудовольствию думая, чем же его друг порадует Сигму на день рождения. Открыв глаза, Достоевский обвёл взглядом их небольшую группу. Справа Саша Пушкин играл в телефон. Спереди Ахматова с Цветаевой шёпотом спорили о необходимости добавления дрожжей в блины. Достоевский закатил глаза. Еще спереди сидел Ваня Гончаров. Единственный из группы, кто учился добросовестно и вёл себя во всех смыслах порядочно. Но нет человека более странного, чем он: исключительное дарование на семинарах, которое не посетило ни одной пары по физре, просиживая их на скамейке под предлогом болезни — когда сам читал-перечитывал библию. Ох, простите: не библию, а «Слово Бога». Фёдор внимательно посмотрел на прямую, как доска, спину Гончарова, вспоминая один из их разговоров.       — Ты веришь, что кенгуру допрыгали до Австралии после потопа? — спросил Достоевский. Гончаров неизменно улыбался — и выглядело это глуповато.       — Бог мог создать их там.       — Зачем тогда Ной собирал их в ковчег?       — Ты слишком буквально всё воспринимаешь, — отмахнулся Иван.       — Ну конечно, — Достоевский усмехнулся.       На самом деле, Достоевский любил споры с Гончаровым. Если не приходил Коля, и Фёдор оставался один, не было проблемы в том, чтобы просуществовать один день молча. Но можно было подсесть к Гончарову и сказать: «Расскажи мне об Истине». Иван никогда бы не отказал в том, чтобы «проповедовать». Федя нашел в этом для себя лёгкую забаву. С передней парты внезапно развернулась Марина и положила три конфеты в блестящей обёртке на стол. Фёдор вопросительно приподнял бровь, смотря на неё.       — Я проиграла Коле спор. Так что за мной долг.       — Вы спорили на конфеты?       — А ты удивлён?       Справедливо. Коля мог спорить хоть на квадратные кубы воздуха, необязательно очищенного. Выигрыш для него был не столь важен, сколько факт правоты.       Достоевский взял одну конфету. Его любимая. Потрясающе, это ходячее безумие рассчитывало выиграть — и в качестве приза выбрало любимые конфеты друга.       — Нравится? — как будто услышал его мысли внезапно проснувшийся Коля. Фёдор улыбнулся.       — Какая глупость.       — «Какая глупость», — передразнил его Гоголь. — Забирай себе, глупость. Такую гадость только ты ешь.       — К слову о сладостях. Я придумал подарок для Сигмы.       Коля выпрямился и засиял так, словно в его глаза вмонтировали лампочки от гирлянды.       — Сделаешь ему торт. Сам.       И потух.       — У меня ж духовка тыщу лет сломана, — расстроенно прошептал он. — Как я коржи выпекать буду.       — Ну, возможно, у тебя найдётся сосед, который разрешит тебе воспользоваться его духовкой, — сказал по-заговорщицки Достоевский.       И снова зажёгся. Вцепился в друга объятиями и пробормотал:       — Федя, как здорово! — и посмотрел на него. — Ты — чудо.       Достоевский улыбулся.       — Пожалуйста.       В перерыв между парами они разошлись: один — в буфет, другой — в курилку. Выйдя наружу, в холод, из душного университета, Фёдор внутри себя нащупал некоторое интригующее чувство, ободряющее сонное, вязнущее в лености сознание. Ему было интересно продолжить партию на кирпичной стене. Странно. Возможно, так действовало обстоятельство, что его соперником является неизвестное лицо. Или вовсе в процесс вовлекутся другие люди, и игра будет между компаниями совершенно разных инкогнито — но это было бы безобразно, он бы отказался принимать в этом участие.       Итак, курилка. Пытаясь убедить не то себя, не то невидимых потенциальных наблюдателей, что ему вовсе не до этой глупой игры, он не спеша достаёт сигарету — последнюю, нужно сходить до табачки, — подкуривает, делает затяжку, паузу. Выдыхает, делает еще, и только после этого подходит к нужному месту у стены.       «c3 — e4»       Ага. Почерк тот же. Это хорошо.       Достоевский зажимает сигарету в зубах, роется в рюкзаке, ища маркер, чертит свой ход.       «d7 — d5»       По какой-то причине последняя сигарета сейчас приносит ему чуть большее удовольствие, чем все девятнадцать из пачки до неё. Он смотрит на стену и думает, что входит в азарт, и это нарушает всю суть. Это как с шахматами по переписке. По почте. На другой край света. Если торопиться — весь вкус себя исчерпывает. Удовольствие из длительного ожидания ответа, который может вовсе не прийти. Не нужно нарушать порядок, пусть всё идёт медленно. Не стоит форсировать события.       Фёдор бросает оставшийся лишь фильтр сигареты к прочим бычкам на асфальте и идёт в сторону табачки. Берёт как обычно, платит картой, на выходе в мусор выбрасывает упаковку и сдирает акциз. Сверяется со временем — до пары еще пять минут, надо бы поторопиться. К слову, пара смежная с другой группой, им перетасовали расписание, и Фёдор полагает, что Николай мог как-то косвенно на это повлиять. Зная его, он мог и самостоятельно наведаться в деканат и сыграть на природной удачливости, поскольку теперь их группа занимается вместе с группой Сигмы. Хотя, если он не в курсе данного обстоятельства, уже можно предположить его эмоции постфактум.       Когда он проходит по тому же пути, лишь «случайно» бросает взгляд на стену и тут же отворачивается, но…       «е4 — с5»       Серьезно?       Он останавливается и пялит в стену. Затем оглядывается по сторонам, пытается выцепить взглядом хотя бы похожую на человека фигуру. Но — пусто. Общажные редко ходят через курилку, они обходят здание с другой стороны.       Но надпись только появилась, он был здесь пять минут назад. Тем же почерком, с косо заваливающейся «е».       Похоже, его соперник по случайному стечению обстоятельств тоже проходил через курилку, «проверяя почту». Что ж, оно к лучшему, что они не пересеклись. Получилось…забавно.       Он снова вычерчивает на ободранном кирпиче — «е7 — е5». Интрига изнутри подпалила фитиль ожидания, и Фёдор, щёлкая колпачком, делает шаг от стены и смотрит на эту шахматную нотацию, прикидывая, как дальше могла бы развиться партия.       — Что ты написал? — раздаётся где-то рядом.       Фёдор вздрагивает, оборачивается. Никого рядом. И до него доходит, что голос послышался сверху. Он поднимает голову вверх и…       — Какого хрена? — спрашивает.       Со второго этажа из окна наполовину высунулось тело. «Тело» подкурило сигарету и посмотрело своими чёрными глазами на Достоевского. Незнакомец с азиатскими чертами выдохнул дым и еще раз спросил:       — Я говорю, как ты сходил?       Несколько секунд Фёдор не находится с ответом. Он смотрит на него: по голым шее и торсу стекает вода с волос.       — Пешка на с5, — отвечает и следит за реакцией. Неужели он?       Парень из окна затягивается, смотрит куда-то вдаль, прищурившись, и на выдохе говорит:       — Такими темпами я поставлю тебе мат через пять ходов.       Охуеть. «И снова ты».       Фёдор смотрит на незнакомца, который с особой наглостью улыбается ему, и чувствует себя абсолютно нереально. Этот сюр не может быть настоящим.       — Ты всё испортил, — говорит.       — Да неужели? Мне кажется, всё прекрасно.       Они смотрят друг на друга молча. Пепел с сигареты незнакомца слетает вниз, и Достоевский в абсолютном замешательстве думает, что его обвели вокруг пальца. Взяли на издёвку.       — Меня Осаму зовут, — говорит парень сверху. С мокрого завитка волос стекла капля и упала на лицо Фёдора.       — Я не спрашивал, как тебя зовут, — отвечает он, вытирая мокрое с щеки.       — Как грубо! — с задором говорит Осаму. — А я тебя спрашиваю. Как тебя зовут?       Достоевский медлит. Ему точно нужно отвечать? Зачем? Тем более этому парню, который его выбесил, спас и снова выбесил. Безумие какое-то.       — Фёдор.       — М-м, — как-то по-блядски тянет Осаму, с какой-то мечтательностью снова вглядываясь вперед.       — Разве курить в общаге не запрещено? — зачем-то спрашивает Достоевский. Он не хочет продолжать разговор, но слова сами вырываются из его голосовых связок.       — Так я и не курю в общаге.       Они смотрят друг на друга.       — Я в ней наполовину. Технически, акт курения происходит не внутри помещения. Но я всё еще в общежитии. Супер позиция, а? — он издает легкий смешок.       Курение по Шрёдингеру, он понял.       — Слушай, Фёдор, — говорит парень и выбрасывает окурок в сторону, подальше от того. — Подождёшь меня, а? Нам на одну пару с тобой.       Вау. Просто блеск.       — С чего бы мне тебя ждать?       — Потому что ты хочешь. Сейчас, я быстро, — и, исчезнув, закрывает окно изнутри.       Фёдор на несколько минут остаётся в полной тишине и думает, что то, что происходит, абсолютно выбивается из рамок привычной ему реальности. «Потому что ты хочешь». Это вызывает сопротивление, но он стоит и ждёт. Не потому ли, что хочет? А почему тогда? Что за бред вообще?       Через пару минут к нему быстрым шагом выходит фигура в уже знакомом бежевом плаще. Волосы всё еще мокрые, и, кажется, это очень холодно.       — Пошли, мы уже опаздываем.