Вопреки

      Нужно было прогулять эту лекцию.       После неловкого стука, когда они зашли, на них смотрела вся аудитория. Даже те, кто спали, соизволили глянуть на вошедших. Лектор продолжил читать, пока они вдвоем стали пробираться наверх, на галерку, и их провожали удивленными взглядами. Еще бы: Федор Достоевский, известный в потоковых слухах своей нелюдимостью и взглядом свысока, от которого возникало желание съежиться и под плинтус спрятаться, за которым неизменно по обыкновению таскался только лишь «ебанутый» Коля Гоголь, внезапно приходит в компании неизвестного иностранца с дурацкой полуулыбкой.       Когда они занимают свои стулья — сука, почему рядом? — Достоевскому хочется свернуть уши в трубочку, потому что сейчас ему кажется, что любое производимое ими действие крайне громкое, нелепое и привлекающее внимание. Как падает собственный рюкзак на пол, как шелестят полы плаща Осаму, как они дышат в конце концов. Стоит пересечься еще парой-тройкой, блять, четверкой и пятеркой взглядов, устремленны на них, и у Федора нешуточно начинает дергаться глаз. Как будто он голый пришел, честное слово. С первого ряда на него долго и настороженно смотрит Коля. Федор поджимает губы. Сам понимает, что ситуация странная.       Тем не менее, проходит пять минут, и все возвращается в норму. Если не считать непозволительно близкое присутствие человека, который, особо не стараясь, бесил Федора последние сутки и, судя по виду, совершенно о том не беспокоился. Они молчали. Не чувствуя ни единого угрызения совести за бестактность по отношению к спутнику, Федор быстро уставился в телефон, не имея никакого желания развивать диалог. Все, что произошло в курилке, что продолжалось сейчас — недоразумение и нелепость, которые кто-то должен завершить. В конце концов, если проявить достаточное количество безразличия, собеседник должен будет понять, что его компании не рады и, вообще-то, время бы от Феди отъебаться.       Рукав его пальто легко дернулся. Федор посмотрел: это его тормошили за ткань пальцы соседа.       — Можно у тебя попросить листочек? — прошептал он.       Секундная загрузка. Ладно. Нужно еще немного потерпеть — и тогда он оставит его в покое. Так происходило всегда и со всеми, так что все будет нормально.       Федя без единого слова из рюкзака достает тетрадь, вырывает страницу и кладет ее в сторону на половину стола соседа, никак не реагируя на его тихое «спасибо». Снова утыкается в телефон. Приходит сообщение от Гоголя:       «У тебя все нормально?»       Он думает, что ответить, как со стороны снова отвлекает шепот:       — И ручку. Пожалуйста.       Федор тяжело вздыхает. Отлично, Коль. Дела просто отлично.       Достоевский достает для него ручку, так ни разу на него и не посмотрев открыто. Боковым зрением замечает, как тот, сгорбившись (черт, а он высокий для японца), что-то быстро чертит на листке. Затем рвет его надвое и сдвигает половину ему. Федору, нахмурившемуся в непонимании, все же приходится посмотреть в лицо иностранцу. И ужаснуться от того, насколько это некомфортно вблизи — смотреть в две черные дыры, так играючи и любопытно расширяющиеся, когда в них заглядываешь.       — Эм, как насчет морского боя?       Занавес.       Глядя на Осаму, Федор думает, что матрица где-то наебнулась. Если все это время, анализируя их незаконченную шахматную партию, или вспоминая мимические реакции, речь, даже шутку про курение по Шредингеру, он различал в данном персонаже некоторые намеки на притягательный склад ума, то сейчас все это ему кажется проявлением…безумия? То, что он различал в нем и складывал в какой-то неясный образ, что было интригующим и многообещающим, прямо сейчас, в совокупности с этими ненормально широко раскрытыми глазами, давало картину совершенно иную — неадекватного, тронутого человека. Нормальные люди так не смотрят. Не донимают бесконечно, не понимая намеков. Не навязываются в компанию, когда изначально разговор начался с грубости. Тут точно что-то не в порядке с головой.       — Ты совсем ебанутый? — спрашивает Достоевский вместо ответа.       По лицу Осаму пробежало что-то в духе испуга — или что это? Федор не уверен в реакциях сумасшедших. Кто-то спереди обернулся на его реплику, стоит быть потише.       — Эм, извини?       — Оставь меня в покое.       Приходится сказать прямо. У японца дернулись в странном движении брови. Он неловко прокашлялся и отвернулся, не сказав больше ни слова.       Достоевский уставился в свой телефон. Дискомфорт от всего произошедшего сдавил ему плечи и голову, казалось, он вот-вот задохнется прям здесь, гложемый непонятной злостью и нервозностью. Ни один человек не мог довести его до такого состояния так просто; даже Коле для этого требовалось вытворить что-то совсем из ряда вон выходящее. Едва начнется перерыв — он уйдет. Хватит с него непонятных обстоятельств, непонятных людей и разговоров.       Снова сообщение от Коли.       «Это было ОЧЕНЬ грубо…»       «Что случилось?»       Точно, у Коли отменный слух, когда надо. Остается надеяться, что больше никто не услышал этого разговора (а услышали, наверняка, многие). Лишнее чужое внимание всегда неприятно.       Коле хотелось прописать затрещину и тоже велеть отъебаться. Почему-то сегодня все слишком много от него хотят. Словно бы он вокруг себя радиоволны распространяет и притягивает странных людей со странными желаниями. Коля с этой своей просьбой про торговый центр, этот конченный…       «Меня Осаму зовут»       Осаму. Так звали человека, про которого Федор ни разу не подумал совместно с его именем. В мыслях звучали только характеристики. Ебанутый? Да. Конченный? Да. Вот только даже к ебанутому на теме религии Ване Гончарову Феде хватало ума и выдержки обращаться по имени.       Он боковым зрением посмотрел на соседа и еще раз произнес в голове его имя. Осаму. Красивое, вообще-то. Ему подходит.       Затем он посмотрел вперед и опешил, встретившись взглядами с Колей и, удивительно, Сигмой. Какое-то беспокойство выражали их лица, но Федор не мог различить, почему реакция была именно такой. Кроме того, если Коля поведал Сигме, что услышал с задних парт, то это было бы крайне неуместным и становилось отличным полем для конфликта — вполне разумного. Коле не стоит посвящать Сигму во все, что касается Федора. Более того, он рассчитывал, что, когда их отношения дойдут до логичной точки — а именно, когда они станут парой, Николай постепенно забудет о том, что у него есть друг. Рассчитывал не потому, что желал, а потому, что ожидал именно этого. Коля был человеком ведомым всю жизнь. Если он — бушующее море, то ему всегда нужен человек-маяк, который его не успокоит, но даст ориентир. Многие годы Федор был таким маяком для него, только, разве что, не светил. Так исторически сложилось. Он сам до сих пор не понимает, как именно это произошло. В какой момент в его голове появилось имя «Коля». Когда рядом с ним же появилось слово «друг». Было странно найти в себе чувство тоски при мысли, что вот-вот Колю придется отпустить к Сигме. Во всяком случае, это даже не требовало его участия: события развивались сами собой, Федору оставалось лишь наблюдать, как постепенно, с каждым днем все больше, его друг находит себе новый жизненный ориентир.       Экран снова засветился.       «Сигма просит тебя дать ему шанс»       «Перед тем, как ты сожрешь меня, я тебя уверяю, я ничего ему не говорил.»       Точка в конце свидетельствует о всей серьезности того, что Гоголь ему написал. Тем не менее.       «Пусть Сигма не лезет не в свое дело»       Заебали. Еще он будет у Сигмы спрашивать, что ему делать с навязчивыми безумцами. Федор выразительно посмотрел на Сигму, как бы обозначая то же самое, что он написал Коле, ожидая увидеть как минимум, смущение, а как максимум — скукожить его взглядом и скомкать, как лист бумаги, чтоб тому вовсе захотелось спрятаться в мусорном ведре. Но Сигма лишь немного поджал губы, смотря своими прозрачными глазами на Достоевского без намека на неловкость. Только невинная, волнующаяся вовлеченность читалась в них. И потом он отвернулся, оставляя хмурого Федю без конкретики в своих невербальных посылах. Вывод напрашивался пока только один: Сигма был знаком с Осаму. Но Достоевский никогда не видел их вместе. В друзьях и подписках Сигмы не было никого подозрительного, кто мог бы походить на странного японца. Выходит, близко не общались. Тогда почему Сигма просил его об одолжении в отношении него? Еще бы он занимался благотворительностью для душевнобольных.       Он снова скосил взгляд в сторону Осаму. Почему-то обнаружил в себе явное желание смотреть на него больше и чаще — еще тогда, в курилке, когда полуголый и мокрый иностранец с нахальством заявил, что поставит ему мат. Врать себе хотелось меньше всего, так что Достоевский с неудовольствием признал: Осаму красивый.       В голове голосом Гоголя прозвучало: «Это было ОЧЕНЬ грубо». Достоевский вздохнул. Это не чувство вины. И он ни в коем случае не слушается просьбы Сигмы — делать ему нечего. Обыкновенный интерес. Как с Ваней Гончаровым, точно. Он выпрямляется, прислоняясь к спинке стула, и, наконец, говорит:       — Б1.       Пальцы Осаму (как у пианиста, ну это так, просто случайное замечание), теребившие пуговицу на рукаве плаща, замерли. Да и весь он как-то застыл. Что ж, сейчас-то Фёдор и проверит его способность к визуализации сопернических игр в голове без подсказок. Не мухлевал ли он, играя в ту кирпичную партию.       Выпрямившись, как сам Фёдор, и откинувшись также на стуле, отвечает:       — Мимо. А1.       Догадался. Федор спросил про клетку, ближайшую к собственному эсминцу и, рассчитывая, что Осаму может мыслить подобным образом, располагая суда по примерно той же схеме. И Осаму это уловил сразу же.       — Ранил.       Легкая улыбка расползлась на его губах, когда он, следом, подтвердил мысли Достоевского:       — А2.       Федор цыкнул.       — Убил.

***

Гоголь 14:15 «Федь, мы таки идем в ТЦ?» 14:21 «Земля вызывает» 14:35 «Ау»       Коля вздохнул с особой тяжестью, глядя на собственные непрочитанные сообщения. Еще раз обернулся, но не нашел ответного взгляда друга, который не смотрел на него уж минут тридцать. Перерыва, как назло, не было, и досиживать лекцию было не просто трудно — невыносимо. Недосказанность действовала Коле на мозги, как пытка с падающей каплей. Он был человеком «с шилом в заднице», которое именно в такие моменты закручивало его изнутри, как ключик — игрушку. Казалось, еще пара минут, и он, как заводная обезьянка, начнет бить металлические тарелки о свою голову, чтобы отвлечься. В подобном жесте он прижал ладони к ушам и поставил голову на руки.       Может, действительно, нужно было умолчать о том, что сказал Сигма? Федя по характеру, как ёж, думал Коля. Чуть не так тронешь — он в клубок сворачивается и сердито фырчит, с ним осторожнее надо. Что же ему такое сказал этот азиат? Как они вообще оказались вместе? Почему Федя был темнее тучи по виду, а теперь тихо, одними губами о чем-то говорит с… Кто этот парень?       За плечо со стороны ласково и почти невесомо тронули пальцы.       — Не нервничай, — прошептал Сигма и мягко улыбнулся. — Ты же веришь в Федю?       — А как это связано?       — Если веришь, то доверяй ему. Он разберется.       Колино лицо еще хмурее скукожилось, поскольку полностью понять у него так и не получилось. Он уронил голову на собственную руку и закрыл глаза.       — Да я знаю, что он со всем справится. Просто, ну… Хочу помочь что ли.       — Зачем?              — Как зачем, — сразу возмутился Гоголь. — Друг я или кто, в конце концов.       Сигма вздохнул.       — Ты сам говорил, что к Федору лучше не лезть.       — Ну так да же! А этот черт лезет и, очевидно, весьма некстати.       — Нет, ты не понял. Я говорю, что не нужно навязывать ему помощь, о которой он не просит. Так и ты огребешь, сам не знаешь что ли?       Коля задумался. Вообще-то, логика в этом была. Когда Достоевский на нервах, его лучше не трогать, пока вся пороховая пыль, витающая в воздухе, не уляжется. Пусть он не был взрывным, но пропадал из поля зрения надолго и качественно — не найдешь при всем желании.       — А то, что этот парень до него, эм, докопался, — продолжил Сигма. — Думаю, Федя сам решит, как ему быть с этим.       Коля задумчиво кивнул. А потом ему словно уведомление в мозг пришло, от которого он сразу оживился.       — А ты с этим парнем знаком? Почему просил дать ему шанс?       Сигма едва заметно напрягся и вдохнул.       — Ну, вообще…

***

      Федор игнорировал уведомления о Колиных сообщениях и намеренно не смотрел в его сторону. Они, возможно, об этом поговорят. Но не сейчас.       — Я насчитал у тебя, по крайней мере, четыре эсминца. Ты либо врешь, и у тебя нет и не было карты с судами, либо ты… Забыл.       Осаму как-то криво улыбался и всячески тянулся рукой ко рту, то и дело подпирая голову ладонью.       — М-м… А может, это ты врешь? — встретившись со скепсисом во взгляде Достоевского, он в примирительном жесте вскинул руку. — Ладно, понял, извини. Да, в какой-то момент проебался, признаюсь.       В такой простой игре запутаться можно, либо будучи пьяным, либо не особенно одаренным, либо если ты импровизировал и думал о чем-то одновременно. Может, Осаму употребляет? Вообще-то, на то было крайне похоже.       Игра завершилась неоднозначным поражением стороны, просчитавшейся в кораблях, и снова в воздухе повисла тишина и стала щекотать нутрянку. Но что сказать? Федор всей душой ненавидел смол-токи и, даже расценивая варианты, как продолжить диалог, всегда выбирал молчать. Так было спокойнее, тише и, главное, не обременяло его ответственностью за продолжение нелепых, никчемных разговоров, которые развивать попросту не хотелось. Не хотелось ведь, да?       — Как ты оказался здесь? — спрашивает Достоевский первым и, в ахуе, в собственной голове прописывает себе по лицу.       — Сдавал экзамены, как и все, — отвечает Осаму легко так, словно наслаждается каждой секундой этой продолжающейся нелепой ситуации. И, конечно, улыбается. Как Ваня Гончаров, но как-то более… Осознанно. Но все еще по-ебанутому.       — Нет, в смысле… Ты по обмену здесь, да?       Глупый вопрос. У Осаму нет даже намека на акцент. Нужно было спросить по-другому. Идиот.       — А, ты об этом. Нет. Я родился и вырос здесь.       Федор неопределенно кивнул. Ясно. Не то, чтобы прям кристально, но… Ясно. Дальше как? В общении с этим человеком суфлер не полагается? Может, за какое-то количество алмазов можно купить особую ветку разговора? А ему вообще нужно хоть какое-то продолжение? Нет. Ни с кем не нужно было-       — А почему общага?       Б л я т ь.       — Я иногородний. До дома ехать далеко. Аренда жилья финансово кусается.       — М-м.       Еще пара глупых вопросов собственного авторства — и можно будет застрелиться. Потому что это не он. Он бы такой хуйни не допустил. В принципе он бы сейчас не сидел тут с каким-то азиатом и не спрашивал у него, что он тут забыл. Что тут забыл Федор — вот правильный вопрос. Без ответа. «Потому что ты хочешь» — да ладно? Да? Как он не понял-то сразу.       — Пригласил бы в гости, да вот только мой сосед тогда меня прикончит к чертовой матери.       — Не ладишь с ним? — почему-то Фёдор не удивлён.       — Ему не нравится творческий беспорядок и запах курева. Хотя я даже не курю в общаге.       Губы Достоевского сами дрогнули в улыбке. Когда он это осознал, то сразу же вернул безучастное выражение. Какое-то безумие творилось и с ним. Мысли стали хаотичными и слишком резкими, даже эмоциональными. Словно бы он продолжал быть застигнутым врасплох чужим присутствием. Это раздражало и начинало пугать. Он не помнит в себе подобной свалки мыслей и ощущений с тех пор, как похоронил родителей — тогда хоть было очевидно, почему это происходит с ним.       Долгий выдох выплеснулся в ладони, охватившие лицо Федора. Он зажмурил глаза и потер их пальцами. Скорей бы домой.       — Понимаю, тоже ненавижу смол-токи. Но с этого, вроде как, принято начинать, так что…да, — Осаму улыбнулся.       Федор моргнул. Который раз за весь этот разговор он задается вопросом, не ослышался ли?       — Начинать что? — спрашивает.       — Приятельство, дружбу. Что угодно, — он мотнул плечами вверх и снова уставился на Достоевского, уложив подбородок на руку.       — Ко мне в друзья набиться решил? Так в себе уверен? — он намеренно быстро смещает взгляд ему в глаза.       — Ну-у, не совсем.       Осаму не выглядит смущенным или сбитым с толку. Судя по всему, его не задевают колкие замечания.       Либо он глуп, и поэтому не замечает подтекста, либо намеренно игнорирует любые дерзости Достоевского. Федор прокрутил диалог в голове еще раз. Не совсем — что? Он снова вгляделся в азиатское лицо. Была у него смутная догадка все это время, что с ним попросту играются. Проверяют на прочность и адекватность.       — Думаю, что ты не против. Несмотря на то, что я для тебя «совсем ебанутый».       О как.       Достоевский прокашлялся тихо, как мог.       — Не надо думать, что ты можешь залезть ко мне в голову. Это некрасиво. Хуже, чем нахуй послать. Не строй из себя гения психологии и прекрати этот бред.       Время близилось к концу лекции. Оставалось считать минуты. Федор хотел было написать Гоголю, чтобы тот шел один, но выяснил из его сообщений, что сегодня Коля провожает Сигму, и отвечать ничего не стал. Стало быть, сегодня он снова едет домой один. Или же…       — Ты с Колей потом пойдешь? — спрашивает Осаму.       Ну конечно. Это было ожидаемо.       Федя думает, что ответить. Хочет ли он, чтоб эта несуразная пытка продолжилась? В конце концов, он уже готов завалиться спать, чтобы отдохнуть в небытии. Отстраниться от изнуряющей сознание нелепости.       — Прости, забудь. Должно быть, я и без того тебя утомил, — неловко улыбнулся Осаму.       — Пошли.       Федор говорит это быстро, даже не подумав, реагируя на внутренний импульс, в котором — стремление продлить… что-то.       Боги, это просто издевательство. Когда это он успел перестать понимать себя? И злится еще больше, уже четко осознавая — он сильно сбился со всех своих механизмов, внутри что-то разладилось и работало порывами, импульсивно. Так быть не должно. Не с ним. Но когда они, снова вместе, выходят из вуза в сторону станции, приходит понимание: даже если реакции вырывались прежде их осмысления, всё, что он делал, он осознавал. А значит, позволял этому случиться.       С Колей они пересеклись взглядами еще на выходе и кивнули друг другу, расходясь в разные стороны. Гоголь задержался на них взглядом, прежде чем за плечо его потрогал Сигма и что-то сказал. Видимо, когда дойдет до разговора с Фёдором, Николай будет крайне встревожен… Что ж, небезосновательно.       Федор задумался, почему у Гоголя так резко изменились планы. Не он имел яростное желание побродить по магазинам в поисках подарка для «своего ненаглядного». К слову о Сигме…       — Вы с Сигмой знакомы, — сказал Фёдор, украдкой глядя на своего спутника.       — Да, еще со школы, — легко проговорил Осаму.       — Не общаетесь?       — Почему же? Общаемся.       — Ни разу вас вместе не видел.       — А ты наблюдательный.       Фёдор смотрел на почему-то довольное лицо Осаму и не мог перестать хмуриться. Он достал пачку сигарет, собираясь подкурить на ходу.       — Можно мне тоже?              Опять?       — У тебя хоть что-нибудь своё есть с собой?       Тем не менее, пачку Достоевский протянул. Осаму вытянул сигарету.       — Только я сам. Разве этого недостаточно?       Фёдор подкурил и протянул зажигалку, прикрывая огонь ладонью. У Осаму брови скакнули вверх, но он ничего не сказал. Только затянулся и отстранился. Они продолжили идти быстрым шагом.       — Как твое полное имя? — спросил Достоевский.       — Дазай Осаму.       — Понятно.       Да уж, блять, понятно ему.       — У меня отец японец.       Теперь понятно, почему у него такая необычная внешность с азиатскими чертами.       — И как он оказался здесь?       — Мать сказала, что у него тут была командировка. Остального не знаю, не спрашивал.       — То есть, ты рос без отца?       На самом деле было некомфортно обсуждать такие вопросы, если учесть, что знакомы они полдня. Но если Дазай сам эту тему начал, Фёдор не видел причин не задавать соответствующие вопросы.       — Он приезжал иногда. Кажется, до моих семи лет. Наверное, правильнее сказать, что да, без отца.       — Тебе… Нормально такие вещи обсуждать?       — Вообще-то, не совсем. Но я тебе верю.       — С чего бы?       — Ты явно не из тех людей, которые пойдут трепаться.       — Откуда тебе знать? Может, я только этим и занимаюсь, — саркастично поддел Фёдор.       — Ни разу не видел тебя в компании, — отчеканил Осаму. — Кроме колиной, конечно.       Хотелось ответить той же фразой — «А ты наблюдательный». Но Фёдор не стал.       — Ты сталкер что ли?       — Наклонности имею, но не всерьез, — смеясь ответил Дазай. — Скажем так: в толпе всегда видно Колю. Ну, а с Колей видно и тебя, хотя среди людей ты теряешься неплохо.       С этим сложно было спорить. Николай и правда ходячее недоразумение, хочешь — не хочешь, но взглядом зацепишься.       — А ты из тех, кто любит игнорировать, да?       Лицо Осаму не теряло своей дурашливой улыбчивости. Хотя она, конечно, отличалась от улыбчивости Коли. Фёдор видел схожесть, но никак не мог понять, в чем же разница. Может быть в том, что Николай никогда за своей улыбкой ничего не скрывал?       — Я так понимаю, это ты в час ночи пишешь незнакомым людям? — смекнул Фёдор, вспоминая сообщение от некого mortale.       — Иногда бывает, да.       Стоило догадаться. Хотя с чего бы?       — Откуда у тебя мой юз?       — Птичка нашептала, — все веселился Дазай.       А вот Феде было уже не до смеха. Всё это было до того странным, что Осаму уже хотелось если не придушить, то хотя бы впечатать тому в лицо. Конечно, то была гипотетическая крайность, поэтому он серьезно посмотрел на Дазая, и тот вскинул руки.       — Ладно, нет никакой птички. Просто я видел твое резюме на сайте фрилансерском. Ты сам его там указал.       Что ж, допустимо. Хотя сомнения все равно оставались.       — Это рабочий аккаунт. Не нужно на него писать.       — Хорошо, понял. А можно тогда, эм, на другой?       Они дошли до вокзала, поэтому прежде, чем переходить пути, Фёдор остановился, вместе с ним и Осаму.       Что ж… Допустим.       — Можно, — после промедления ответил Достоевский, следя за реакцией.       — А можно юз?       — Хочешь сказать, ты нашел мой рабочий твинк, но не в состоянии найти основной? Невелики твои сталкерские способности тогда.       Хитрые глаза Осаму сказали все за него.       — Я тебя понял, — сказал он, улыбаясь.       Совсем как тогда, когда спас (как неприятно об этом думать) Федю на этом самом месте.       — Что ж, полагаю, до встречи?       — Ага, — нехотя ответил Достоевский.       — Ты ведь ответишь, если я напишу?       Фёдор нашелся с ответом не сразу. Потому что очень хотелось сказать «нет».       — Да, — почему-то сказал он.       — Ну хорошо. Всё тогда?       — Ага, давай.       Да уж. Всё.