табуретка на двоих

Тук-тук-тук. Пару минут тишины и громких вздох, а затем вновь это еле слышное «тук-тук-тук». Есть в этом что-то методическое и даже успокаивающее, но если слушать это на постоянной основе, то порой в голове начинает формироваться раздражающее «и долго ещё так?» У Антона уже ладонь и запястье болят от методических движений молотком, но поделать нечего. Вообще это всё не обязательно и он мог не заниматься таким бессмысленным делом, но видите ли, Антон Шастун педагог молодой, всё ещё зелёный и стажа у него настолько мало, что даже на сайте школы стыдно указать. В университете ему все уши прожужжали о том, как же важны индивидуальный подход и личный пример учителя – не то чтобы он посещал все пары, но что-то всё-таки запомнил. Трудовик, который не одной нормальной табуретки не сколотил в своей жизни – это позор. Невозможно просить обучающихся сделать что-то, когда ты сам им не можешь доказать, что умеешь. Вообще Шастун как тренер в футболе – он сам не играет, но объясняет неплохо. Вот только не всему можно научиться в теории, а нормального экземпляра табуретки у них в МБОУ почему-то нет. Вообще Антон хотел поступать на учителя физкультуры. Было что-то атмосферное в том, чтобы быть физруком, но на отборочных парню не удалось добрать баллов на эту специальность. Вот так, Антон и докатился до того, что в свои двадцать пять колотит несчастную табуретку в подсобке, не совсем понимая кому это вообще нужно. Ему не обязательно заниматься этим делом в подсобке, но как было отмечено администрацией «кабинет должен быть в приличном состоянии всё время». Шастун не понимал, что имелось в виду, но поделать ничего не мог – как сказали свыше, так и приходилось делать. В целом, работу в школе и можно было описать этим самым «ничего не понятно» – хотели много, а объясняли ничего. Образование, которое было у Антона больше походило на аниматора. Сразу вспоминались все те пары, когда они лепили какие-то непонятные башни и притворялись семиклассниками, чтобы одногруппники могли проверить свои конспекты уроков. Антон рукастым парнем не был, с инструментами хоть и умел обращаться, да постоянно что-то шло не так – то ножка отломиться, то гвозди погнуться или чего похуже. Как говорили на курсе, у Тохи «руки росли из одного места». За исключением этого момента, Шаст в целом подходил на роль трудовика по всем остальным критериям: курил, пить умел неплохо, матерился как сапожник, любил типичные мальчуковые вещи. Ученикам Антон Андреевич нравился, мальчишки его считали крутым и вообще им приятно было иметь молодого педагога, но субординацию они конечно не соблюдали. В этом естественно была и вина самого Шаста, который вопреки всем советам своего преподавателя педагогики, не выстроил свой авторитет по приходу в школу, а сразу позволил себе быть «учителем-другом». Порой это конечно мешало на уроках, но Антон научился с учениками договариваться «по понятиям». Администрации в лице Арсения Сергеевича это не нравилось. Ну как не нравилось, скорее это «вызывало вопросы», но Шастун совсем солнечным не был и прекрасно понимал, что мужчина на него глядел как на недотёпу. И ладно бы если Попов был не прав, но с некоторой грустью Антон должен был признать, что он и правда был не столь профессиональным как должен. Очередной взмах молотка и гвоздь таки удалось забить. Антон с раздражением отложил инструмент и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Табуретка выглядела так, будто её собрал первоклассник на спор, а то ещё хуже, одна ножка явно косила влево, а сиденье угрожающе скрипело при малейшем нажатии. – Да чтоб тебя! – пробормотал он и полез за сигаретами. В подсобке было душно, пахло пылью, деревом и старым лаком. Шастун присел на ветхий подоконник, закурил и выпустил дым в приоткрытую форточку. Мысли лениво текли в голове и не хотели застаиваться. «Арсений Сергеевич, конечно, прав. Я и правда раздолбай ещё тот, но неужели нельзя было сказать это как-то... по-человечески? А не этим своим ледяным тоном, от которого яйца сжимаются». Он вспомнил, как на прошлом педсовете Попов смотрел на него через весь стол, как на какую-то поганку, которая выросла в подвальном спортзале. Мужчина смотрел долго и внимательно, не с раздражением даже, а с каким-то усталым разочарованием, будто Антон был не молодым специалистом, а испорченным инструментом, который жалко выбрасывать. От этой мысли в животе неприятно потянуло и не только от стыда. Антон докурил сигарету до фильтра, затушил её о подошву кроссовка (за ношение которых ему уже давно сделали кучу выговоров) и сунул окурок в пустую банку из-под краски – импровизированную пепельницу, которую он прятал за старыми банками с гвоздями. Если администрация узнает, что он курит в подсобке, будет отдельный разговор, а если узнает именно Арсений Сергеевич, то разговор будет особенно долгим и неприятным. Шастун потянулся, хрустнув позвонками, и посмотрел на свою горе табуретку: она стояла криво, как пьяная бабка после корпоратива, и вызывала только жалость. «Ну и ладно, всё равно на следующем уроке пацаны сами всё переделают. Им же интереснее, когда можно препода подколоть». Он вышел из подсобки, вытирая руки ветошью, и направился в свой кабинет технологии. Кабинет был, честно говоря, так себе: старые станки, которые ещё при Союзе стояли, плакаты с правилами техники безопасности, потрёпанные от времени, и запах дерева, пыли и подросткового пота, но Антону здесь нравилось. Первым уроком сегодня был восьмой «Б», и как только Антон открыл дверь, в классе сразу поднялся гул. – Антон Андреич, здрасьте! – Тоха, ты сегодня в форме, смотри-ка! – Андреич, а можно сегодня не табуретки, а что-нибудь нормальное? Ну, типа, подставку под телефон? Шастун усмехнулся, бросил молоток на учительский стол и сел на край, свесив длинные ноги. – Тише, звери. Сначала – приветствие, потом – по делу. И нет, подставки под телефон мы делать не будем, у нас по программе табуретки, и точка. Мальчишки загудели, но без злобы. Всё-таки они его любили, для них Антон Андреевич был не «учителем», а «своим мужиком». Он мог рассказать анекдот, мог легонько матюкнуться, если кто-то совсем борзел, и никогда не нудел про «уважение к старшим». С девчонками из параллельных классов тоже было нормально – они его считали «милым», хотя и подшучивали над его ростом и вечными растрёпанными волосами. Но были и проблемы. Во-первых, старшеклассники, там уже начиналась подростковая параша: кто-то курил за школой, кто-то пытался «проверить учителя на прочность». Антон однажды поймал троих на том, что они вместо урока пытались сделать рогатку из школьного имущества. Вместо того чтобы отвести к директору, он просто отобрал всё, посмеялся и сказал: «Если ещё раз увижу – сам вам такую сделаю, что в лоб прилетит». Юноши заржали и уважать стали ещё больше. Во-вторых, коллеги. Женская часть учительского коллектива относилась к нему двойственно. Молодые (учительницы английского и биологии) – с симпатией и лёгким флиртом, старшие – с плохо скрываемым осуждением и материнским нравоучением. Особенно Марья Ивановна, учительница математики, которая работала в школе ещё с 90-х. – Антон, ну сколько можно с ними как с друзьями? – говорила она ему на прошлой неделе в учительской. – Они же так на шею сядут! Вот Арсений Сергеевич правильно говорит: дисциплина должна быть обязательно! При упоминании Попова у Антона каждый раз что-то неприятно сжималось в груди. Это был не страх, скорее что-то другое. Этакая смесь раздражения и странного, почти болезненного уважения. Арсений Сергеевич… Высокий, всегда в идеальной рубашке, с идеальной осанкой, голос спокойный, приятный, уверенный. Говорил он мало, но каждое слово – как гвоздь в доску. Антон пару раз ловил на себе его взгляд на педсоветах: долгий, оценивающий, немного усталый, словно Попов смотрел не на молодого специалиста, а на проблему, которую нужно решить. И самое противное было в том, что Попов был прав почти всегда. После восьмого класса был перерыв, Антон сидел в кабинете, пил воду из термоса и проверял жалкие попытки учеников нарисовать чертёж табуретки. Несколько мгновений позже в дверь постучали. – Можно, Антон Андреич? Вошли двое из девятого – Димка Соколов и Витька Морозов, главные местные хулиганы, но при этом его любимчики. Да, все учителя, которые клялись, что любимчиков у них нет и не было – врали. – Андреич, ты это… – Димка замялся. – У нас завтра контрольная по математике. Можно как-нибудь… ну это… подсказать? Шастун рассмеялся. – Вы серьёзно? Я трудовик, а не математик. Идите к Марье Ивановне, может, она вам «подскажет» двойкой. – Да ладно тебе, – Витька ухмыльнулся. – Ты нормальный, не то что этот Попов. Он вчера на линейке так на нас смотрел, будто мы уже в тюрьме сидим. Антон невольно напрягся при упоминании мужчины. – Попов – директор. У него работа такая – смотреть, а вы не давайте повода. Парни ещё немного потрепались, посмеялись над тем, как Антон вчера на уроке сам себе молотком по пальцу попал, и ушли. Ну а педагог остался сидеть, глядя в окно, наедине со своими мыслями. Каждый день одно и то же. Утром – попытка собрать себя в кучу и выглядеть «педагогом», днём – хаос уроков, где он половину времени тратит не на труды, а на то, чтобы удержать внимание, после уроков – кружок «Умелые руки» для тех, кому дома делать нечего и от кого родители хотели отдохнуть, ну и вечером – отчёты, которые он всегда сдавал с опозданием. И со всем этим постоянное ощущение, что он здесь временно, что вот-вот придёт настоящий учитель, серьёзный, с опытом, и вытеснит его. А над всем этим – Арсений Сергеевич. Антон иногда ловил себя на мысли, что слишком часто думает о нём. Не только как о директоре, как о мужчине – строгом, взрослом, который, наверное, никогда в жизни не позволял себе быть «другом» для учеников, который наверняка считает Шаста недотёпой, зелёным юнцом с руками из жопы. Весь день у Антона проходил в метаниях между ведением уроков, где он старался проследить за тем, чтобы мальчишки не отрезали себе или другим пальцы, и вечными попытками проверить контрольные. В конце дня, когда Антон уже собирался уходить, в его кабинет заглянула завуч по воспитательной работе. – Антон Андреевич, Арсений Сергеевич просил передать, – она протянула записку. – Чтобы завтра в полтретьего вы были у него в кабинете по поводу состояния кабинета и… скажем так, общего профессионального соответствия. Шастун взял бумажку. Почерк был идеальный, ровный: «Прошу явиться. Арсений Сергеевич Попов». – Я пойду, Антон Андреевич. Не опоздайте завтра пожалуйста. – Да, конечно. До свидания. Шастун ещё несколько секунд смотрел на эту идеально ровную записку, будто пытался найти в ней какой-то скрытый смысл или лазейку. Почерк Арсения Сергеевича был безупречным, буквы стояли ровно, как солдаты на плацу, и от этого почему-то становилось ещё противнее. «Прошу явиться. Арсений Сергеевич Попов». Никаких «пожалуйста», никаких объяснений, просто приказ, облечённый в вежливую форму. Антон сжал бумажку в кулаке, чувствуя, как тонкая бумага мнётся под его длинными пальцами, и сунул её в задний карман штанов. Завтра в четырнадцать тридцать. Значит, вместо того чтобы спокойно дописать отчёты и свалить домой, ему предстоит стоять перед директором, как провинившемуся школьнику, и выслушивать, какой он, оказывается, некомпетентный. Он выключил свет и закрыл окна, вышел из кабинета, запер дверь и медленно пошёл по длинному школьному коридору, где уже почти не осталось учеников. Только пара запоздалых девятиклассников курила у окна, делая вид, что просто «проветриваются». Антон кивнул им, и те ответили широкими ухмылками – это грело, но одновременно и раздражало, потому что именно за это его и пинала администрация. Вся его работа в этой школе напоминала какой-то странный эксперимент: с одной стороны – куча свободы и искренней симпатии от детей, с другой – постоянное ощущение, что ты ходишь по тонкому льду.

***

Утром Антон пытался собраться, надеть более-менее приличную рубашку, но уже к третьему уроку всё равно выглядел так, будто только что из мастерской – руки в опилках, волосы растрёпаны, а на кроссовках следы от краски. На одном из уроков один из пацанов чуть не отрезал себе палец на станке, потому что «Андреич, ты же сказал, что можно попробовать». Антон тогда отреагировал быстро, но внутри всё равно ёкнуло – а вдруг в следующий раз будет хуже? И тогда уже не отмажешься. Шёл Шаст в кабинет директора так, будто его вели на расстрел или каторгу. В руках он держал папку с отчётами, ведь вчера до ночи переделывал их, потому что предыдущая версия «потерялась» (на самом деле он забыл её дома). Ладони предательски потели, и он то и дело перекладывал папку из одной руки в другую, оставляя на кожзаме тёмные влажные пятна, за которые ему тоже влетит. Дверь кабинета Попова была массивной, с табличкой «Директор», вывешенной строго по центру и не миллиметром кривее. Антон постучал – три коротких, уверенных удара, хотя внутри всё тряслось и сжималось. – Войдите. – раздался спокойный голос. Внутри кабинет оказался идеальным продолжением своего хозяина: никаких лишних вещей, только стол, стулья для посетителей, шкаф с папками и портрет президента на стене, которому аккомпанировали герб и флаг. Даже запах здесь был нейтральным – бумага, лёгкая древесная нота, возможно, дорогой одеколон, но без навязчивости и какого-то выпендрёжа. Арсений Сергеевич сидел за столом и что-то подписывал с важным видом (так для себя определил Шаст, на самом же деле мужчина выглядел вполне обычно). Он даже не поднял головы, когда Антон вошёл, только кивнул на стул напротив в пригласительном жесте. – Садитесь, Антон Андреевич. Мне осталось не много, подождёте уж. Антон сел, положил папку на колени и принялся рассматривать узор на ковре, лишь бы не смотреть на директора, который почему-то казался чуть ли не страшнее Терминатора. Время тянулось мучительно, пока Попов занимался документами, а когда он закончил подписывать и сверять их, аккуратно положил ручку и только тогда поднял глаза. – Ну что ж, – сказал он, и в голосе не было ни злости, ни раздражения, а вселенское спокойствие, от которого у Антона свело желудок. – Давайте начнём с состояния вашего кабинета. На прошлой неделе комиссия отметила, что в мастерской не хватает элементарных средств защиты – очки, перчатки, также есть нарекания к вентиляции. Арсений Сергеевич говорил ровно, перечисляя пункты, будто зачитывал приговор и Антон хотел было возразить, что ему не выдали очки, что он писал заявку ещё в сентябре, но слова застревали в горле и не желали вползать наружу. Попов смотрел прямо в глаза – не сверлил, не давил, просто смотрел, и от этого становилось ещё неуютнее. – И ещё один момент, – Арсений Сергеевич сделал паузу, взял со стола тонкую папку. – Курите в подсобке. – тут Шастун хотел было что-то сказать, но его прервали. – Не отрицайте, я знаю. Увы и ах, но запах табака чувствуется даже днём, а уборщица уже дважды жаловалась на окурки в банке из-под краски. Антон почувствовал, как кровь прилила к щекам, ему захотелось провалиться сквозь пол. Не из страха наказания, а просто потому что было стыдно, по-детски так стыдно, как будто его поймали на том, о чём он сам себя стыдил. – Я... – начал он и замолчал. – Это нарушение правил пожарной безопасности, – спокойно закончил за него Попов. – Но я не буду выносить выговор… пока что. Однако прошу впредь воздержаться, Антон Андреевич. Я понимаю, что вы молоды, понимаю, что хотите быть «своим» для учеников, но школа – это не только доверие, это ещё и ответственность. А вы, мой дорогой, несёте ответственность за жизнь детей, которые заходят в вашу мастерскую. Антон кивнул, сжимая пальцами край папки так, что побелели костяшки и кольца неприятно врезались в кожу. – Я хочу, чтобы вы подумали, – продолжал Арсений Сергеевич, слегка склонив голову набок, – нужно ли вам быть здесь. И это не потому что я не уверен в вашей компетентности, а потому что я вижу, как вы сомневаетесь. И дети это чувствуют, поверьте мне. Эти слова ударили больнее, чем любой выговор. Антон поднял взгляд и встретился с глазами Попова – в них не было насмешки, не было превосходства, да только усталое, почти теплое любопытство: «Ну что, Шастун, справишься или сбежишь?» – Я справлюсь, Арсений Сергеевич, – услышал Антон свой голос со стороны – тихий, но твёрдый. – Дайте мне срок. Приведу кабинет в порядок и с курением... закончу. Попов несколько секунд смотрел на него, потом медленно кивнул. – Хорошо. Через месяц проверю, а пока – идите, Антон Андреевич. У вас скоро урок. Антон встал, развернулся и почти вышел, но на пороге замер. – Арсений Сергеевич, – сказал он, не оборачиваясь. – Спасибо, что... что не кричали. – Я не кричу. – донеслось из-за спины. – Это непродуктивно. И в этом простом ответе было столько спокойной, тяжёлой силы, что Антон на миг почувствовал – ему хочется не убежать, а остаться. Хочется доказать, показать этому идеальному человеку в идеальной рубашке, что он тоже чего-то стоит. Он вышел в коридор, прижался лбом к холодной стене и выдохнул. «Месяц!» подумал он. «Целый месяц или я стану нормальным учителем, или... или сам уйду». Но где-то глубоко внутри уже зарождалось другое чувство – злое, упрямое, почти мальчишеское желание доказать не школе, не завучу, а конкретно Арсению Сергеевичу, что он, Антон Шастун, не раздолбай. Что он всё может, что он ещё как справится! «И почему мне так важно его мнение?» промелькнуло мимолётно, но Антон отогнал эту мысль как слишком опасную. Вместо этого он поправил растрёпанные волосы и пошёл в мастерскую – готовиться к уроку, в котором по программе снова были эти проклятые табуретки.